Жизнь как подарок

Часть седьмая. Лидия

Часть седьмая. Лидия

— Ли-и-идка, за тобо-о-й пришли… — протянулось на весь детский дом.

Кто крикнул — понять было невозможно. Голос будто принадлежал сразу всем и никому. В нём смешалось столько чувств, что словами их не разложить: радость ожидания — вдруг именно сейчас у кого-то сбудется самая заветная мечта; появится дом, родители, своя комната и та самая любовь, которой детям-сиротам всегда не хватает.

Кто берёт, зачем — неважно. Главное — за тобой пришли.

Эти слова были чем-то чарующе-волшебным, почти заклинанием, которое ребёнок, выросший в детском доме, не забудет никогда. Они обещали выход. Другую жизнь. Возможность быть чьим-то.

Но вместе с этим в голосе жила и другая нота — острая, болезненная. Это не за тобой. Значит, ты пока никому не нужен. Значит, любить тебя будут не сейчас — может быть, потом… а может, и вовсе никогда.

И ещё — уходит тот, кто стал почти родным: друг или подружка, человек, с которым делили хлеб, страхи и тихие ночные надежды. Он может исчезнуть из твоей жизни навсегда.

И всё же — ты радуешься за него. Потому что веришь: впереди у него начинается непрерывное счастье. А в детском доме чужое счастье чувствуют особенно остро — почти как своё.

Лидия не сразу поняла, кто за ней пришёл.

Имя прозвучало привычно. За несколько лет в детском доме она к нему привыкла. Лидка — так её здесь звали, и она отзывалась без задержки, почти автоматически. Это имя прижилось, как чужая одежда, которую носят долго и перестают замечать.

Но слова «за тобой пришли» не сразу сложились в смысл.

Первой вспыхнула надежда. Тихая, осторожная, как огонёк, который боятся задуть дыханием.

Гриша.

В голове возник не столько его образ, сколько ощущение: знакомый шаг, родной голос, присутствие, от которого внутри становилось теплее. Он обещал. Сказал, что заберёт, как только сможет. Она верила. И ждала.

Гриша приходил. Не часто, но регулярно. Каждый раз — как подтверждение, что она не забыта. Он всегда говорил одно и то же: пока не отдают. Не его вина. Надо подождать.

И она ждала.

Поэтому сейчас сердце сжалось не от радости, а от напряжённого ожидания: вдруг сегодня. Вдруг получилось. Вдруг это он стоит там, за дверью, и всё наконец совпадёт — слова, обещания, время.

Она сидела на краю кровати, сжимая в пальцах край одеяла. Ладони вспотели. В груди стало тесно, будто туда осторожно, но настойчиво поставили вопрос, на который она боялась получить ответ.

Лидия медленно встала. Колени на мгновение дрогнули — не от страха, а от того хрупкого чувства, когда надежда ещё жива, но уже начинает сомневаться. Она машинально пригладила платье — жест выученный, почти взрослый. Так она всегда делала перед встречей с Гришей. Так, будто он мог увидеть её в любую секунду.

Внутри, на всякий случай, она назвала себя по-настоящему.

Олимпиада. Липа.

Чтобы не потерять себя, если это окажется не он.

Она сделала шаг к выходу — и замерла.
Всего на секунду.
Словно ждала, что кто-то назовёт её не чужим, а родным именем.

Потом пошла. Ровно. Не ускоряясь и не оглядываясь.
Потому что, если надежда не оправдается — лучше встретить это гордо.

Коридор встретил её холодом.

Он всегда был одинаковым — длинным, узким, с потёртым полом и стенами цвета выцветшего молока. Здесь пахло сыростью, мылом и чем-то казённым, не имеющим имени. Лидия шла медленно, считая шаги, будто каждый из них отделял её от прежней жизни и приближал к той, о которой она ничего не знала.

Где-то в глубине хлопнула дверь. За спиной остались голоса, шорохи, чьё-то дыхание. Коридор втягивал её в себя, делая шаги глухими, почти неслышными. В этом пространстве время всегда вело себя странно: оно тянулось и сжималось одновременно.

Она шла и прислушивалась — не ушами, а всем телом.
Ожидала.

У двери она остановилась.

Сначала увидела обувь. Чужую. Непривычную.
Потом — пальто. Не Гришино.
Слишком аккуратное. Слишком новое.

Лидия подняла взгляд.

Мир не рухнул. Не треснул. Не издал ни звука.
Просто внутри что-то медленно осело — тихо, без боли, как пепел.

Это был не он.

Она не отвела глаз. Не сделала шага назад. Только плечи едва заметно напряглись, словно тело само приняло удар, не дожидаясь приказа. Надежда погасла не сразу — сначала стала тусклой, потом прозрачной, и только потом исчезла совсем.

Значит, опять не сегодня, — мелькнуло где-то глубоко.
Без упрёка. Без обиды. Почти спокойно.

Она вспомнила, как Гриша всегда смотрел на неё — чуть сверху вниз, с тревогой и любовью сразу. Здесь такого взгляда не было. Был другой. Внимательный. Оценивающий. Чужой.

Лидия сделала вдох.
Медленный. Ровный.

Внутри она снова назвала себя настоящим именем — не громко, не отчаянно, а как опору.

Олимпиада. Липа.

И шагнула вперёд.

В кабинете директора было тепло.

Слишком тепло после длинного коридора. Воздух стоял густой, неподвижный, пах бумагой, чернилами и чужими духами. У окна, на жёстких стульях, сидели двое.

Красивая дама и симпатичный мужчина.

Мужчина держал в руках шляпу и всё время вертел её, сжимал поля, расправлял, снова сжимал — будто не знал, куда девать руки. Он заметно нервничал, и это сразу бросалось в глаза. Иногда он поднимал взгляд на Олимпиаду, но тут же отводил его, словно боялся задержаться дольше положенного.

Дама сидела прямо. Спокойно. Почти неподвижно.
Её лицо было ухоженным, правильным, красивым — из тех, на которые хочется смотреть издалека. И всё же в этом лице Олимпиада вдруг увидела что-то знакомое. Родное. Почти близкое.
Черты, похожие на те, что она уже когда-то видела — в зеркале, в памяти, в себе самой.

Но это сходство было холодным.
Чужим.
Будто отражение, которое не отвечает взглядом.