Жизнь как подарок

Часть девятая. Александра

Часть девятая. Александра

В дверь настойчиво стучали.

Олимпиада вздрогнула и пошла открывать. На пороге стояла симпатичная девушка. На голове у неё была чёрная траурная повязка, и именно она сразу бросилась в глаза — слишком чуждая, слишком тяжёлая для этого дома.

— Вы… Липа? — спросила девушка.

Олимпиада невольно сделала шаг назад, пропуская её в холл.

— Да… проходите.

— Меня зовут Александра, — сказала девушка тихо. — Я жена Гриши, вашего брата. Можно я пройду? — робко добавила она, будто боялась быть не вовремя.

Олимпиада отступила в сторону, освобождая дорогу.

— Конечно, проходите… — сказала она и тут же, почти автоматически, добавила: — А где Гриша? Он с вами? Я так соскучилась…

Она повела Александру в зал, не умолкая, словно слова сами высыпались, не успевая за мыслью.

— Я даже не знала, что Гриша женился. Мне, знаете, как-то на днях он приснился… но я и предположить не могла, что Гришенька уже женат. Вы будете кофе или чай?

Олимпиада говорила быстро, торопливо, будто старалась заполнить паузу, не давая тишине догнать её.

Ей и в голову не приходило, что однажды вот так — просто — в дом войдёт девушка и скажет, что она жена Гриши.

Она уже собиралась поставить чайник, когда вдруг остановилась.

Стоп.

Мысль пришла резко, как удар.

А где Гриша?

Олимпиада обернулась и посмотрела на Александру — теперь уже внимательно, почти испуганно.

— Скажите… — голос её стал тише. — А Гриша где?

Этот же вопрос, только уже вслух, она повторила растерянной Александре.

Олимпиада медленно опустилась на стул, словно ноги перестали держать, и глухо, почти беззвучно произнесла:

— А Гришу… грозой убило.

Александра вздрогнула, будто эти слова ударили и её.

— Откуда вы знаете? — спросила она почти шёпотом.

Олимпиада не успела ответить.

В ту же секунду мир будто выбило из-под опоры: в глазах вспыхнули звёздочки, комната качнулась, пол поплыл — и она, не успев ухватиться ни за что, медленно осела, а потом упала.

— Липа! — вскрикнула Александра и бросилась к ней.

В этот момент в комнату вошёл Кальман. Он сразу понял — не по словам, по самому воздуху в комнате. Подхватил Олимпиаду на руки, легко, и понёс к тахте.

— Девушка, вы кто и что здесь происходит? — строго спросил он, укладывая Олимпиаду и прислушиваясь к её дыханию.

— Я… я Александра, — растерянно ответила девушка. — Я жена Гриши, брата Олимпиады.
Гришу убило молнией. Когда Липа это узнала, она потеряла сознание.

Кальман выпрямился, посмотрел на Александру внимательно.

— А ну-ка, девушка, рассказывайте всё. По порядку.

И Александра стала говорить.

Она рассказала, как Гриша всё время жил с этой болью — что не может забрать Олимпиаду из детского дома. Как ему говорили одно и то же: одинокому ребёнка не отдадут. Как он долго колебался и всё-таки решился жениться — не по расчёту, не из удобства, а потому что верил: так он сможет спасти сестру.

Рассказала, как они вместе пришли в детский дом за Липой — и как им сказали, что девочку уже увезла тётка Харитина.
Как Гриша писал ей письмо — долго, старательно, будто каждое слово могло что-то изменить. Как просил, объяснял, умолял.
И как ответа, так и не дождался.

— Он очень из-за этого переживал… — сказала Александра, и голос её дрогнул.

Потом она рассказала про ту ночь.

Гриша задержался на работе дольше обычного. Знал, что Александра беременна, и не хотел, чтобы она волновалась. Не стал ждать, пока утихнет гроза — побежал домой под ливнем, словно спешил обогнать саму судьбу.

Молния ударила внезапно.

— Его убило сразу… — тихо сказала Александра.

Она похоронила его одна.

А потом, зная, как Липочка любила Гришу и как Гриша любил Липу, решилась прийти сюда — чтобы Олимпиада больше не ждала. Чтобы знала. Чтобы не держалась за надежду, которая уже стала болью.

Кальман слушал молча.

Потом перевёл взгляд на Олимпиаду. Она уже пришла в себя, сидела, приподнявшись на подушке, и слушала Александру так внимательно, будто каждое слово впечатывалось в неё навсегда.

— Значит… — медленно произнесла она, — мне тётя Харитина врала. Говорила, что не знает, где Гриша…

Это было всё, что она смогла сказать.

Олимпиада уткнулась лицом в грудь Кальмана и разрыдалась — тихо, судорожно, так плачут не дети, а те, у кого внезапно отняли последнее, на чём держалась жизнь.