Жизнь как подарок

Часть двенадцатая. *****

Часть двенадцатая. *****

Олимпиада вдыхала терпкий запах трав и внимательно следила за тем, как меняется их цвет. Некоторые отвары требовали почти ювелирной точности: недодержать — и сила уйдёт, передержать — и смысл исчезнет. Конечно, такой настой можно было варить и дольше, но пользы от него оставалось бы немного, а значит — время упущено, и болезнь успела бы сделать ещё один шаг, глубже — в тело, а иногда и в душу.

Запах медленно заполнял кухню, мягко покачиваясь вместе с кипящим настоем. В этом неспешном, почти гипнотическом движении Олимпиада вдруг подумала о странном устройстве жизни: один глоток травяного отвара мог исцелить человека — или убить его. И как многое зависело не только от состава, но и от того, кто готовит отвар и с каким настроением. Она давно заметила: если травы собрать не в то время или взяться за дело в дурном расположении духа, можно испортить не только сам настой, но и здоровье того, ради кого он был приготовлен.

Мысли текли своим чередом, пока она вдруг не почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

Олимпиада резко обернулась и встретилась глазами со взглядом Владимира.

— Я не напугал тебя? — тихо спросил он.

— Нет… но вы меня отвлекли, — ответила она и, взяв льняное полотенце, осторожно сняла кастрюльку с огня. — Лечебные травы требуют особого отношения, — добавила она, словно оправдываясь.

— Ты готовишь лечебный отвар? — заинтересовался он. — И для кого? В нашем доме, кажется, никто не болен.

— В нашем доме — нет, — кивнула Олимпиада. — А вот в детском доме девочки болеют часто. В комнатах почти не топят — экономят дрова и уголь, там холодно и сыро. Они ложатся спать вместе, чтобы согреться, но иногда от этого становится только хуже. Стоит одной заболеть — и рядом лежащая заболевает тоже. А им холодно… греться ведь как-то надо, — сказала она тихо, без жалоб, но с глубокой, сдержанной грустью.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Владимир, внимательно глядя на неё.

— Я из детского дома, — спокойно ответила Олимпиада. — И почти каждый день после учёбы бегаю туда. Девчонки меня ждут. Иногда, если получается, несу гостинцы… но это редко. Я всё время думаю о своих братишках и сестрёнках — я даже не знаю, где они сейчас. И очень надеюсь, что и им кто-нибудь иногда приносит что-то доброе. Пусть редко… пусть не всегда… — сказала она, переливая горячий, душистый отвар в стеклянную банку.

Владимир смотрел на неё так, словно видел впервые.

— Откуда же ты взялась такая?.. — произнёс он медленно. — Сколько с Кальманом работаю, и не знал, что можно брать прислугу из детского дома.

— А я и не прислуга, — ровно ответила она. — Я племянница тёти Харитины.

— Ты не шутишь? — он нахмурился. — Если я правильно понял… ты родная кровь Харитины?

— Да, — кивнула Олимпиада. — А что вас удивляет?

— Это, конечно, не моё дело… — медленно произнёс он, — но удивляет отношение к тебе родной тётки.

Он пробормотал что-то по-польски и, не попрощавшись, вышел из кухни.

Олимпиада осталась одна.

Реакция Владимира её не удивила — впрочем, её вообще мало что удивляло. После разговора с Александрой, после того как та открыла ей своё — слишком взрослое и слишком честное — понимание жизни и собственного места в ней, Олимпиада словно резко повзрослела. В ней проснулось не по-детски серьёзное чутьё: жизнь на самом деле несправедлива, порой жестока, и чтобы выжить и не сойти с ума, нужно на время заморозить жалость к себе и просто жить.

Потому что время — несмотря ни на что, а иногда и вопреки всему — всё равно идёт своим чередом. И рано или поздно наступит день, когда она, Олимпиада, всё-таки съедет от тётки. Эта мысль была тихой, но устойчивой, как внутренний ориентир.

Почему-то ей было жаль Кальмана.

Того тихого интеллигента, который в силу своей работы был вынужден жить и делать то, о чём опасно даже думать, не то, что исполнять. Он существовал в мире недомолвок, приказов без подписей и решений, за которые не благодарят. И Владимира он вызвал из Польши не случайно — зная, что только тот способен выполнить работу, которую необходимо сделать для сильных мира сего.

Олимпиада это чувствовала.

И, возможно, именно поэтому жалость к Кальману в ней была теплее и человечнее, чем та, которую она когда-то позволяла себе по отношению к самой себе.

Владимир шёл по коридору медленно, будто пол под ногами вдруг стал вязким. Шаги его звучали глухо, не так, как обычно, — словно дом не хотел их принимать. Он остановился у окна, но не стал смотреть наружу: стекло отражало его самого, и этого оказалось достаточно.

«Племянница…» — это слово не укладывалось в голове.

Он слишком хорошо знал Харитину. Знал её холодную расчётливость, умение выстраивать жизнь как схему — без лишних чувств, без сентиментальности, с точными допусками и жёсткими границами. В эту схему девочка не вписывалась. Совсем. Ни по возрасту, ни по взгляду, ни по тому тихому достоинству, которое невозможно сыграть.

И всё же — родная кровь.

Владимир вспомнил, как Олимпиада стояла у плиты: не суетясь, не стараясь произвести впечатление, не оправдываясь. Просто делала своё дело — сосредоточенно, внимательно, будто от этого действительно зависела чья-то жизнь. И, что самое странное, зависела.

Он вдруг понял, что впервые за долгое время ему стало не по себе. Не от опасности — к ней он привык. Не от риска — он давно жил рядом с ним. А от несправедливости, слишком явной, слишком человеческой, чтобы её можно было спрятать за служебными формулировками.

«Такие дети не должны быть удобными», — подумал он неожиданно для себя.
И сразу же поймал себя на том, что эта мысль — опасна.

Он знал цену подобным мыслям. Знал, чем заканчивается привычка замечать лишнее, чувствовать больше, чем положено, и задавать вопросы, на которые никто не собирается отвечать. Его жизнь была выстроена иначе — аккуратно, сдержанно, почти безошибочно. Он умел быть полезным и незаметным одновременно.