Жизнь как подарок

Часть тринадцатая. *****

Часть тринадцатая. *****

Кальман и Владимир склонились над чертежами так близко, будто перед ними лежали не схемы, а будущее, в котором для одного из них уже не было пути назад. Между ними лежал плотный лист, исчерченный стрелками, цифрами и пометками, в которых уже была заложена чья-то судьба без права на исправление.

— Как думаешь, какова вероятность того, что этим ходом придётся воспользоваться дважды? — спросил Кальман, не поднимая глаз.

Владимир провёл пальцем по краю схемы — медленно, осторожно, как человек, привыкший иметь дело с вещами, у которых есть последствия.

— Почти нулевая. Если учитывать, что после первого прохода по коридору открывается шлюз, — он сделал короткую паузу, — и поток воды перекрывает весь путь.

— А если человек попытается пройти? — Кальман всё-таки посмотрел на него. — Вода хлынет и тогда…

— Убьёт, — спокойно ответил Владимир. — Поток настолько мощный, что выжить не сможет никто. Коридор заполняется до самого потолка, а затем срабатывает электрический выключатель. Разряды идут в течение пяти минут. Ни один, даже самый везучий счастливчик, не выживет.
Он поднял глаза.
— А значит, преследовать дальше будет некому.

Кальман медленно откинулся на спинку стула и какое-то время молчал, словно переваривая услышанное.

— Володя… тебе кто-нибудь говорил, что ты гениальный архитектор и изобретатель? — наконец произнёс он. — Только ты мог просчитать и внедрить такой сложный механизм. До последнего винтика.

Владимир медленно выдохнул, будто вместе с воздухом выпускал из себя что-то тяжёлое.

— Кальман, именно это и пугает, — сказал он негромко. — Насколько я помню историю, гении, во-первых, никому не нужны. Они вызывают проблемы и зависть. А во-вторых, их боятся. Потому что любое изобретение может однажды сработать в обратную сторону.

В эту тишину робко постучали.

Звук был таким осторожным, будто человек за дверью заранее извинялся за своё существование.

— Наверное, это Липочка нам чай принесла, — сказал Кальман мягче, чем прежде.

Дверь действительно приоткрылась, и в комнату вошла Олимпиада. Владимир мгновенно накрыл чертежи скатертью — движение было быстрым, отточенным, почти рефлекторным. Привычка, выработанная годами военной службы. Он слишком хорошо знал: даже самый невинный и неопытный взгляд может сыграть злую шутку, и накликать беду.

— Липочка, — улыбнулся он, — сегодня чем нас будешь баловать? Не ромашкой ли?

Олимпиада подняла глаза. И вдруг её лицо стало серьёзным — не по-детски, не по возрасту.

— Володя, вы же взрослый человек, — сказала она спокойно, — и должны понимать, что ромашка — одна из самых коварных трав.

Владимир расхохотался — громко, заливисто, по-мальчишески, будто на мгновение сбросил с себя и погоны, и ответственность.

— Ромашка? — переспросил он. — И что же эта коварная трава может сделать? Отравить роту солдат? Обезглавить кого-нибудь?

— Ой… — Олимпиада смутилась, заливаясь краской, и опустила глаза. — Как вы правильно сказали… именно обезглавить.
Она замялась, но продолжила:
— Ромашка не лечит болезни. Она отключает клетки мозга. Человеку просто перестаёт поступать болевой сигнал. Он думает, что всё прошло, не лечится, запускает болезнь… А потом уже никакое лечение не помогает. Да и соображают после ромашкового отвара не очень хорошо, — тихо закончила она.

— Ай, и правда… может обезглавить, — с улыбкой подытожил Владимир. — Значит, надо поить ромашкой глупых генералов. Они быстрее передадут командование в более надёжные руки.

— Володя, перестань говорить ерунду, — строго одёрнул его Кальман. — А то Липочка подумает, что ты говоришь всерьёз.

— А я и говорю всерьёз! — Владимир рассмеялся уже в полный голос. Потом вдруг прищурился. — Липочка, а почему Харитина зовёт тебя Лидкой? Вроде бы разные имена.

Ответил за неё Кальман.

— Потому что Липочка — это Олимпиада. Имя, данное родителями. Родное. А Лидия — имя, которое ей подарили в детском доме. Оно тоже красивое, согласись. И именно оно числится в документах. Харитина решила, что так будет проще. Без путаницы.

Он посмотрел на девочку внимательнее, чем прежде, и добавил уже тише:

— А я зову её так, как звали брат, отец и мать. Чтобы помнила.