Жизнь как подарок

Часть восемнадцатая. Право выбора

Часть восемнадцатая. Право выбора

Звук плачущей скрипки разбудил Лидию глубокой ночью. В последнее время Владимир часто играл — Кальман утверждал, что так ему лучше думается. Новая работа — проектирование по лабиринтам бункера— требовала сосредоточенности и предельной точности. Владимир создавал подземные убежища с путями для отступления — сложные, многоуровневые системы ходов, предназначенные для одного очень большого и очень важного человека, который никогда никому не доверял до конца.

От правильности подсчётов зависела жизнь не только тех, кто однажды мог оказаться в этих подземных тоннелях, но и самого Владимира. Кальман тоже рисковал — хотя и в меньшей степени, как, впрочем, и Лидия.

Лидия посмотрела на часы: без четверти пять. Значит, Владимир так и не ложился. Более того, накануне он впервые строго-настрого запретил ей выходить из своей комнаты ни при каких обстоятельствах. Велел собрать деньги и документы в сумочку и сказал, что, если что-то пойдёт не так, нужно будет немедленно уходить через чёрный ход, бежать на вокзал и уезжать первым попавшимся поездом — в любом направлении.

Девушка долго не могла уснуть. Она никогда не видела Владимира настолько сосредоточенным и серьёзным.

Ночь прошла спокойно, и лишь под утро заплакала скрипка.

«Надо будет поговорить с Владимиром», — подумала Лидия и наконец уснула крепким сном.

Утром, когда Лидия вошла в столовую, Кальман и Володя смеялись над какими-то пустяками, словно и не было ни ночи, ни тревожных разговоров. Володя почти подбежал к Лидии, приобнял её за плечи и заглянул в глаза:

— Я тебя вчера напугал разговорами об отъезде. Всё обошлось… но об этом позже. А сейчас приготовь нам чего-нибудь эдакого — такого, чего мы давно не ели, — попросил он.

— Ты прав, Владимир, — подхватил Кальман и засмеялся. — Мы все вчера перепугались. Когда этот достал револьвер и положил его прямо на чертежи, а…

— Стоп, — перебил Владимир. — Тут Лидия. Ей не обязательно это знать. Да и… — он поднял палец вверх и жестом указал на уши, неустанно слушавшие каждое слово, произнесённое в этом доме.

— Ну да, что это я, — тут же отступил Кальман. — Давайте лучше пить чай. Лидочка, приготовь-ка нам такой чаёк, чтобы все сомнения — прочь, а хлопоты — из головы вон.

Лидия начала накрывать на стол. С тех пор как они переехали в Москву, сервировка стала делом почти ритуальным. Вилки, ножи и ложки должны были быть начищены — как и положено серебру, — и аккуратно уложены на открахмаленные салфетки. В доме могли появиться самые разные люди, и всё должно было соответствовать высочайшему уровню.

Хотя, казалось бы, после революции всё должно было стать проще, без помпезности. Но стало иначе — тоньше. Очень дорогие вещи обязаны были выглядеть сдержанно и изящно. Бокалы из тончайшего, редкого хрусталя с золотой каёмкой, подаренные человеком, стоявшим у самой власти, по своей стоимости превосходили всю старинную мебель в доме.

— Лидочка, — начал Кальман издалека, — я на днях видел твою обувь. Она в ужасном состоянии. Несмотря на то, что ты натираешь её импортным порошком, выглядит она крайне непривлекательно. Вам с Владимиром непременно следует зайти к обувщику и заказать новые ботинки.

— Если вы, Кальман, считаете, что мне нужны новые ботинки, я, конечно, не против, — спокойно ответила Лидия. — Хотя, признаться, мне кажется, что и эти вполне сносные.

Она разливала чай по чашкам из тончайшего китайского фарфора. Этот сервиз ей особенно нравился своей сдержанной красотой. Чай в нём казался ароматнее и насыщеннее: тонкие стенки, несмотря на кажущуюся хрупкость, долго сохраняли тепло и будто усиливали вкус и аромат настоя.

— Я считаю, — продолжил Кальман, — что приличная девушка из хорошей семьи должна носить приличную обувь. Запомни, детка: человека судят по обуви. Ты, наверное, заметила, что Владимир никогда не выходит из дома без идеально начищенных ботинок — даже в дождь и слякоть. Обувь натирают ваксой так, чтобы грязь к ней не липла, и чтобы она дольше сохранялась. Хорошая обувь стоит хороших денег.

— Хорошо, Кальман, — тихо произнесла Лидия. — Мы сходим к обувщику.

Покупка обуви означала многое. Слова Кальмана были правильны и уместны, но куда важнее было то, что должен был сказать Владимир по дороге. Дом имел свои глаза и уши, и серьёзные разговоры здесь были невозможны.

Нужно было выйти из дома.

Новое платье означало, что есть о чём говорить. Новая обувь — что разговор будет важным и должен состояться без недомолвок. Лавка обувщика находилась далеко, а улицы города позволяли говорить свободно, без лишних глаз и ушей.

Лидия подняла взгляд на Владимира и сразу поняла: разговор обещает быть серьёзным.

Они шли по мостовой и молчали. Владимир не начинал разговор не потому, что нечего было сказать, — сказать нужно было слишком много.

— Лидочка, — наконец заговорил он. — Я буду говорить, а ты, пожалуйста, не перебивай.

Он сделал короткую паузу.

— Всё очень серьёзно. Мы с Кальманом начали один проект. Я не могу рассказать тебе о нём, но и подвергать тебя опасности не имею права. Я дам тебе адрес моих родителей — ты должна выучить его наизусть. При малейшей угрозе ты уедешь туда. Это в Польше. Тебя примут. Я уже отправил им весточку — они о тебе знают и примут как родную.

Он чуть помедлил и добавил, не глядя на неё:

— Я написал им, что ты моя невеста. Ты ведь не против?

Владимир остановился и посмотрел Лидии в лицо.

Она мгновенно залилась краской. Лидия давно чувствовала к нему что-то большее, но упорно отгоняла от себя эти мысли. После смерти Григория и Агаты она боялась привязываться к кому бы то ни было. Ей казалось, что, если она — не дай бог — влюбится во Владимира, а он не ответит ей взаимностью, её сердце просто перестанет биться.

Владимир ждал ответа.

Лидия ещё мгновение смотрела на него — и по её щекам покатились слёзы.