Жизнь как подарок

Часть двадцатая. Варшава

Часть двадцатая. Варшава

Лидия крепко держалась за рукав Владимира, словно за единственную точку равновесия. На пороге двухэтажного особняка стояла статная женщина — прямая, собранная, будто высеченная из мрамора. Она смерила Лидию взглядом — медленным и холодным, — глубоко вздохнула и всем своим видом дала понять: увиденное ей не по вкусу.

— Сынок, милости просим! — сказала она, и в голосе зазвенела показная теплота.

Затем её взгляд снова скользнул к Лидии, и едва уловимый жест — скорее тень жеста — повис в воздухе вопросом.

— Мама, это моя невеста, Лидия. Но, может быть, мы сначала войдём в дом? — с улыбкой предложил Владимир.

Он всё понял сразу.

Матери не понравилась маленькая, хрупкая Лидия. Она не умела держать голову так, как подобало женщинам их рода. В её движениях не было той отточенной плавности плеч и губ, той выученной холодной вежливости, которая незримо, но безошибочно ставит собеседника на ступень ниже. Она не умела быть жестокой. Это чувствовалось сразу.

Лидия пережила многое, но так и не научилась черстветь.

Мать Владимира — вдова, потерявшая мужа в Первую мировую войну, — отдала сыну всё, что только могла. Самое престижное образование, бесконечные гувернантки и гувернёры, владение несколькими языками и профессиями. Статус и положение выпячивались в каждом её жесте, в каждой паузе, в манере держать спину и подбородок.

По её мнению, у Владимира должна была быть жена исключительно из высшего общества — с достойным приданым и титулом, соответствующим титулу их семьи.

Лидия не соответствовала ни одному из этих пунктов.

Мать поняла это в первую же секунду. Девочка — не простушка, это было очевидно. Но и не княжеских кровей. Пережила многое, а значит — крепкая. А если Володя её выбрал, значит, она не так проста, как кажется. А это уже опасно: от таких не избавляются легко.

И ещё этот животик…

Интересно, она просто не умеет держаться или всё-таки беременна?
Если так — борьба за сына проиграна, даже не начавшись.

Лидия смотрела на мать Владимира снизу вверх — не только потому, что та стояла на ступеньках, но и потому, что чувствовала: она здесь лишняя.

А значит, долго в этом доме не задержится.

Здесь рос Владимир. Когда-то дом дышал смехом, шумом, повседневными хлопотами. Но это было давно. Сейчас он будто спал, затаившись, готовый проснуться в любую минуту. Так думал Владимир, когда поезд стучал колёсами по рельсам.

Теперь же он понял — нет.

Матери Лидия не понравилась. А значит, долго она здесь не задержится. Скоро уедет. Возможно, вместе с ним. А если ему всё-таки придётся вернуться в Москву, Лидия отправится на Украину, к тётке Харитине.

Надо будет написать ей. И выслать денег — побольше, — мелькнуло в голове.
Харитина любила вкусно поесть и пощеголять в новых платьях.

Значит, и он здесь ненадолго. Отпуск закончится быстро. Нужно будет возвращаться в Москву.

«Хочешь насмешить Бога — расскажи Ему о своих планах», — с горькой усмешкой подумал Владимир, поднимаясь по ступенькам и входя в дом своего детства.

Дом встретил их прохладной тишиной и выверенной роскошью. Здесь всё было продумано до последней мелочи — не для уюта, а для впечатления. Высокие потолки, тяжёлые портьеры глубоких, благородных оттенков, зеркала в резных рамах, в которых отражалась чужая жизнь, не предназначенная для посторонних. На стенах — картины: строгие портреты предков, пейзажи, написанные уверенной рукой людей. Полы блестели так, будто по ним никогда не ходили.

Стол в столовой был накрыт с той особой торжественностью, которую не используют для праздников — только для подтверждения статуса. Серебряные приборы лежали идеально ровно, хрусталь ловил свет и рассыпал его холодными бликами, фарфор был тонок и безупречен. Всё говорило: здесь умеют ждать, здесь привыкли к правильному порядку вещей.

Появился дворецкий — беззвучно, словно часть обстановки.

— Обед будет подан через полчаса, — сообщил он.

— Этого времени будет достаточно, чтобы умыться и переодеться? — спросила мать Владимира.

Лидия кивнула и молча поднялась по лестнице. В отведённой ей комнате всё было так же безупречно и безлично. Она умылась холодной водой, стараясь смыть с лица дорогу и тревогу, аккуратно уложила волосы, задержалась на мгновение у зеркала. Оттуда на неё смотрела та же маленькая женщина — уставшая, беременная, не умеющая прятаться за холодной выправкой.

Она выпрямила плечи и вышла.

Спускаясь в столовую, Лидия услышала голоса.

Она остановилась.

Говорили о ней.

— Мама, — голос Владимира был спокойным, ровным, таким, каким говорят не для спора, а для утверждения, — Лидия — моя жена. Пусть не по статусу, не по бумагам, но по сути. Я люблю её. Я люблю нашего будущего ребёнка. И если ты не сможешь принять их — мы уедем.

Ни угрозы, ни просьбы. Только констатация.

Мать слушала молча. Не перебивала, не возражала, не меняла выражения лица. Она стояла прямо, сложив руки, словно принимала удар, к которому была готова, но не ожидала именно сейчас.

В этот момент она заметила Лидию.

— Мы потом договорим, — сказала она негромко и повернулась к входу, пряча разговор за безупречной вежливостью.

Владимир сразу увидел Лидию. Его лицо смягчилось, он шагнул к ней, взял за руку — просто, уверенно — и повёл к столу.

И сделал то, чего не ожидал никто.

Он усадил Лидию во главе стола.

На то самое место, где всегда сидел его отец.

С тех пор как его не стало, это кресло оставалось пустым. Никто не имел права занять его — ни из уважения, ни из страха нарушить негласный закон дома.

А теперь на это место Владимир посадил её.

Маленькую. Беременную. Чужую этому миру по всем его правилам.

Мать Владимира приняла этот удар достойно. Лишь на мгновение дрогнули уголки губ — и тут же сложились в спокойную, сдержанную улыбку.