Жизнь как подарок

Часть двадцать вторая. Аллочка

Часть двадцать вторая. Аллочка

Роды длились больше двух суток.

Лидия то приходила в себя, то снова проваливалась в тяжёлую, вязкую темноту — от боли и потери крови. Сосуды на глазах полопались так, что невозможно было различить их цвет: взгляд стал мутным, покрасневшим, будто мир перед ней заволокло кровавой пеленой.

Кричать она уже не могла — сил не осталось.
Иногда из груди вырывался только хриплый, надломленный звук, больше похожий на стон умирающего животного, чем на человеческий голос.

Молодой врач, осматривая её, нахмурился и тихо сказал акушерке, думая, что его никто не слышит:

— Слишком большая потеря крови…
Он помолчал, потом добавил устало:
— Ни мать, ни ребёнок, скорее всего, не выживут.

Акушерка посмотрела на него резко:

— Так что же делать?

Врач отвёл глаза.

— Делать… — повторил он и пожал плечами. — Ждать.

С этого момента он подходил к Лидии всё реже, словно заранее отстранился от того, что считал неизбежным, и не уделял особого внимания ни роженице, ни слабому, почти беззвучному ребёнку.

Харитина приехала на роды Лидии специально.

Она и сама не ожидала от себя этого решения.
В ней как будто проснулось что-то давно спящее — чувство, которого она никогда прежде не знала и которое трудно было даже назвать словами.

Материнское.

Беременная Лидия больше не вызывала в ней тех чувств, что когда-то — когда она забирала её из детского дома. Тогда в душе было больше расчёта, чем тепла, больше желания распоряжаться, чем заботиться.

Теперь всё было иначе.

Она сидела у кровати, смотрела на бледное лицо Лидии и вдруг тихо сказала, почти шёпотом, будто боялась услышать собственные слова:

— Потерпи… девочка… потерпи…

И сама удивилась, что назвала её так — не по имени, не резко, не властно, а мягко, почти ласково.

Желания повелевать больше не было.
Не было и той холодной привычки считать Лидию обязанной — как в прежние времена, когда она жила в доме Кальмана и Харитины, выполняя тяжёлую работу, молча и без права на усталость.

Харитина смотрела на неё теперь иначе.

И это новое чувство пугало её больше, чем сама больничная тишина.

Владимир списался с Харитиной ещё до родов.
Он предложил ей переехать в дом к Лидии на полный пансион — с единственным условием: быть рядом, присутствовать на родах, найти врача и помочь ухаживать за ребёнком и самой Лидией после родов.

Харитина согласилась почти сразу.

— Я приеду, — сказала она в ответной телеграмме. — Не беспокойся.

И вот теперь, стоя у больничной койки, она не знала, что делать.

Лидия лежала неподвижно, с серым, осунувшимся лицом.
Рядом, в маленькой кроватке, почти не двигаясь, лежала новорождённая девочка.

Обе были слишком слабы.

Молока у Лидии не было, и кормить ребёнка было нечем. Девочка иногда тихо, почти беззвучно всхлипывала — и этот слабый звук был страшнее любого крика.

Харитина сидела на стуле, сжав руки, и смотрела то на Лидию, то на ребёнка.

— Господи… — прошептала она однажды. — Ну что же это…

Ответа не было.

В тот же день она телеграфировала Владимиру, подробно описав состояние Лидии и ребёнка.

Ответ пришёл быстро, но в нескольких строках чувствовалось напряжение:

«Держитесь. Помощь будет. Сегодня».

Владимир был рассержен и расстроен.
Он понимал, что медлить нельзя, и в тот же день обратился за помощью к людям, приближённым к власти.

Тем же вечером в палату вошёл профессор.

Его доставили самолётом — специально в эту маленькую районную больницу, где в одной из палат тихо умирали молодая женщина и новорождённая девочка.

Профессор долго осматривал Лидию, потом ребёнка.
Молодой врач стоял рядом, неловко переминаясь.

— Почему она в таком состоянии? — спросил профессор, не повышая голоса.

Врач ничего не ответил.

Профессор посмотрел на него внимательно, затем снова перевёл взгляд на Лидию.

— Мать вытащим, — сказал он спокойно. — Она молодая, организм крепкий. Шансы хорошие.
Он сделал паузу и добавил тише:
— А вот ребёнок… очень слаб.

Харитина стояла у стены и вдруг спросила:

— Значит… надежда есть?

Профессор посмотрел на неё.

— Надежда есть всегда, — ответил он. — Но придётся бороться.

Он сам назначил лечение и не отходил от Лидии несколько дней.
Следил за питанием, проверял назначения, требовал ухода — строгого, точного, без малейшей небрежности.

И постепенно лечение, усиленное питание и надлежащий уход сделали своё дело.

Лидии стало легче.
Сначала она просто открывала глаза.
Потом начала говорить.

Она стала выздоравливать.

Ребёнок же оставался плох.

Очень плох.

И даже профессор, уходя, не сказал ничего обнадёживающего — только вздохнул и тихо произнёс:

— Теперь всё будет зависеть от неё…
Он кивнул на маленькую кроватку.

Однажды вечером к Лидии тихо подошла бабулька-сиделка, которую наняли специально помогать с ребёнком. Маленькая, сухонькая, в платке, она говорила почти шёпотом, оглядываясь на дверь:

— Покрести ребёночка… — сказала она. — На всякий случай… так спокойнее будет.

Лидия медленно повернула к ней голову.

Сиделка наклонилась ещё ближе:

— А ещё… — она понизила голос до едва слышного шёпота, — могу, как ночь настанет, проводить тебя к одной бабке… знахарке. Она травы знает, заговоры… Люди к ней ходят. Глядишь, и смилуется Боженька… и ребёночек выживет.

Она перекрестилась и посмотрела на Лидию внимательно, словно пытаясь понять, верит ли та в такие вещи.

Лидия ничего не ответила.
Ей нужно было всё обдумать.
Слишком многое сразу навалилось — боль, страх, слабость, ребёнок, которого она почти боялась брать на руки, чтобы не почувствовать, насколько он хрупок.

Она просто закрыла глаза.