Жизнь как подарок

Часть двадцать четвёртая. Война

Часть двадцать четвёртая. Война

О том, что будет война, Лидия знала из разговоров Владимира.
Он приезжал всё реже. И всё время, проведённое рядом с Аллочкой и Лидией, словно старался впитать — вместе с воздухом, которым дышал рядом со своими девочками.

Он пытался запомнить всё: чёрные глазки дочери, курносый носик, упрямую прядь волос, которая никак не хотела лежать ровно и всё время топорщилась, образуя единственную непослушную кучеряшку.

— Лидочка, запомни, — говорил он тихо, — ты и Аллочка — два человека, за которых я боюсь больше, чем за собственную жизнь. А моя жизнь сейчас и ломаного гроша не стоит. Меня уберут сразу, как только начнутся военные действия на нашей территории. Я и мои знания — слишком лакомый кусок для тех, с кем ведётся война. Меня проще просто убрать. Поэтому ты должна знать: рано или поздно ты получишь официальную бумагу о том, что я пропал без вести.

— Не говори так… — начала Лидия, но Владимир остановил её лёгким движением руки.

— Ты должна знать. Писать на адрес Кальмана опасно. Пиши на центральный главпочтамт — до востребования. Я раз в неделю буду проверять почту. Тебе я буду писать так же. Любые изменения в твоей жизни — письмо, чтобы я знал.

Он говорил спокойно, почти буднично, и от этого становилось ещё страшнее. Будто речь шла не о судьбе, не о разлуке, а о чём-то заранее решённом, уже подписанном, уже состоявшемся где-то там, в невидимых кабинетах, куда простому человеческому счастью вход был запрещён.

Лидия слушала и молчала. Она впервые в жизни поняла, что страх может быть таким. Не тем, что кричит и бросает в жар, а тем, который тихо просачивается в душу и больше никуда не уходит.

Он уезжал на рассвете. Долго и крепко держал в объятиях своих девочек, будто пытался запомнить это тепло руками, кожей, сердцем.

Машина, ждавшая у калитки, подала два коротких сигнала. Они прозвучали как выстрел. Как свист падающего ножа гильотины, отсекающего прежнюю счастливую жизнь и обнажающего впереди страшное, кровавое будущее.

Больше Лидия Владимира не видела.

Разве что иногда — во взгляде Аллочки — на мгновение пролетало что-то узнаваемое, едва уловимое, словно тень родного лица.
Да в серьёзности вздоха, когда у девочки что-то не получалось, вдруг слышалась интонация, до боли знакомая Лидии.

И тогда ей казалось, что Владимир где-то рядом. Совсем близко. Просто его нельзя увидеть. Только почувствовать.

Весной 1941 года Харитина уехала в Москву к Кальману. Прощание с ней было тяжёлым. Она словно предчувствовала, что больше никогда не увидит ни Лидию, ни Аллочку.

— Прости меня, Олимпиада, — вытирая слёзы, произнесла Харитина. — Я так виновата перед тобой… а сейчас…

Она плакала так, как, казалось, не плакала никогда в жизни.

Лидия вновь услышала своё имя — имя, которое когда-то было вырвано у неё, словно страницы из любимой книги. Звук его сначала обжёг, а потом согрел невероятно знакомым и таким близким теплом.

Так когда-то брат Григорий шептал ей:

— Олимпиада… Липочка… любимая моя сестричка… Мы обязательно будем вместе, надо только потерпеть. Верь мне…

И она верила каждому его слову.

Уже много лет нет Гриши. А где-то совсем недалеко живёт Александра с маленьким Гришиным ребёнком. Лидия несколько раз ездила к ним в гости.

Каждый раз, глядя на мальчика, она ловила себя на странном чувстве: будто время на мгновение возвращалось назад, будто где-то рядом, совсем близко, продолжалась жизнь, которую война ещё не успела разрушить.

И всё же в сердце её всё чаще поселялась тревога — тихая, настойчивая, как далёкий гул, который ещё не слышен ушами, но уже чувствуется землёй. Словно сама судьба, не спеша, уже приближалась к их дому.

Совсем скоро по всей стране прозвучало страшное слово — ВОЙНА. Оно было холодным и жестоким. Все его боялись и презирали одновременно.

Это не тот случай, когда что-либо происходит и ты постепенно привыкаешь к ужасу происходящего. Это другое. Когда каждый день у тебя забирают то, с чем ты не готов расстаться.

Всё самое светлое и тёплое просачивается в трещины утекающей жизни, но при этом ценится каждая секунда, прожитая на этом свете, и льётся благодарность Богу за то, что и сегодня твой родной человечек жив, и ты тоже дышишь. И вновь осознаёшь, что жизнь — это подарок. Возможно, самый ценный.

Уже осенью Лидия, собрав свои вещи и вещи Аллочки, покинула свой дом. Она не стала дожидаться, пока её выгонят, пиная немецким сапогом в лицо и спину. Она сама переселилась в ветхую лачугу на окраине села.

И ровно на следующий день танки въехали в Александровку. Конечно, дом, который был самым лучшим, сразу обзавёлся новыми хозяевами. Вся скотина и птица пошла на кормление тому, кто завтра соберёт всех жителей соседнего села в большую избу и спалит всех от мала до велика заживо.

К зиме бабка Парасковья приютила Лидию с Аллочкой у себя. Дом был ветхий, и хозяйства в нём не было. Парасковья была травницей. Травы, грибы да ягоды были запасены в большом количестве, ими Парасковья и предпочитала питаться. Лидия с удовольствием приняла предложение пожить какое-то время у знахарки.

Когда в дверь к бабушке Парасковье постучали, на улице была глубокая ночь.
Такая, в которой даже звуки боятся выдать себя.

На небе не было ни одной звезды: тяжёлые облака спрятали луну, словно та сама решила скрыть всё, чего не должен знать никто.

Стук был глухой. Не настойчивый — короткий, обрывающийся, будто рука ударила и тут же потеряла силу.

Лидия вздрогнула. Несколько секунд она стояла неподвижно, прислушиваясь — не повторится ли стук. В доме было так тихо, что слышно было, как дышит Аллочка, спящая на лавке под вытертым тканевым ковриком, поеденным молью и временем.

Накинув на плечи старый платок, Лидия пошла открывать.

В доме всё было старым. Всё, что ещё можно было использовать, давно забрали молодые, здоровые немецкие солдаты — забрали без разговоров, будто так и должно быть. Дом бабушки Парасковьи стоял ветхий, перекошенный, с большими щелями между брёвнами, забитыми паклей. Именно это и спасло Парасковью, Олимпиаду и Аллочку от опасного соседства: такой дом никому не был нужен.