Жизнь как подарок

Часть двадцать пятая. Партизаны

Часть двадцать пятая. Партизаны

Тишину нарушил негромкий стук во входную дверь.
В доме на мгновение повисла звенящая, натянутая тишина.

Парасковья глубоко вдохнула, медленно перекрестилась, затем повернулась к Лидии и Аллочке — перекрестила и их. После этого направилась к двери.

За ней мог быть кто угодно: сосед, связной, партизан…
А могли — немцы из карательной бригады или полицаи.

С некоторых пор фашисты любили не стучать, а царапать дверь — медленно, нарочито, как хищники. Правда, чаще они вовсе не церемонились: распахивали двери ударом ноги, ломая хлипкие деревенские створки. Но случалось и другое. Иногда им хотелось поиграть. Они стучали тихо, почти вежливо, а потом — издевались над испуганными хозяевами, насиловали и избивали женщин и детей, забирали продукты и, заливаясь хохотом, покидали дом.
Если кому-то не нравился чей-то взгляд — очередь из автомата решала всё мгновенно.

Парасковья открыла дверь неторопливо — и тут же молниеносным движением втянула в горницу молодого парня.

— Как же ты меня напугал, Митраша… — с облегчением выдохнула она. — Это мой племянник, — пояснила она Лидии. — Из партизан, в лесу живёт.

— Что нового, Митраша?

— Тётя Парасковья… я пришёл за раненым, — тихо сказал он.

— Откуда ты узнал? — удивилась она.

— Всё просто. Разведка доложила: пропал один из наших, раненый. Сказали — направили к тебе. Он жив?

— Да как же вы могли… — голос её дрогнул. — Вы же нас подставляли. Лидочка с ребёнком… Нас расстреляют. И не только нас.

Она вытерла пот со лба.

— Я пришёл за ним, — виновато повторил юноша.

Митрофан опустился на лавку у прохладной печи. Печь топили редко — только в лютые морозы. Обычно её держали едва тёплой, чтобы не привлекать внимания нацистов и полицаев. Слишком уютное тепло было подозрительным. Грела она слабо, но хоть немного смягчала холод.

У Митрофана слипались глаза от усталости, недосыпа и голода.
Парасковья протянула ему лепёшку из кукурузной муки с размельчёнными травами и сушёными грибами — так здесь утоляли голод.

— Раненый очень слаб, — сказала она тихо. — Но ты прав. Его нужно уводить отсюда, от греха подальше. Если вы узнали, что он у нас, другие узнают ещё быстрее.

Люди доносили друг на друга охотно. Им казалось, что этим они спасут себя и своих близких от расстрела и издевательств. Но чаще всё происходило иначе: никто долго не разбирался — под пули и на виселицы шли целые деревни.
Страшнее всего было, когда в большой хате сжигали заживо всё население. Запах горелого мяса стоял потом долго, будто не решаясь покинуть это место. Казалось, души погибших цеплялись за холмы, за деревья, за сараи и соседние дома — не желая уходить.

— Лидия с Аллочкой уйдут с тобой. Аллочка хоть и маленькая, но крепкая. А Лидия поможет с раненым, — сказала Парасковья тоном, не терпящим возражений.

Когда ночь окончательно вступила в свои права, Парасковья собрала небольшой узелок с травами и кукурузными лепёшками.

— Лидочка… не знаю, свидимся ли мы ещё, — сказала она тихо, но твёрдо. — Но ты должна знать: ты талантливая девочка. Ты знаешь травы, ты их чувствуешь. Ты нужна в партизанском отряде — и этому раненому, и другим. В землянках болеют все. Тебе там самое место.

Она тяжело вздохнула.

— Здесь немцы. А те, кто хуже нацистов, — «свои». Те, кто всех знает и за пригоршню муки продадут и тебя, и любого, с кем до войны детей крестили и в гости друг к другу ходили.

Она протянула узелок.

— Я приготовила травы для партизан. Ты знаешь, как их запаривать.

— Тётя Парасковья… спасибо вам за всё, — тихо ответила Лидия. — Вы правы. Здесь оставаться небезопасно. И раненого нужно увести, пока он у нас — вся деревня в опасности.

Парасковья вышла во двор, прошла сначала в одну сторону, потом в другую. Лишь убедившись, что на улице никого нет, подала знак — можно выходить.

Лидия с одной стороны, Митрофан с другой поддерживали раненого. Аллочка шла следом, держась за юбку матери.

Дорога до партизанского отряда оказалась долгой и тяжёлой. Всю ночь — через лес, ухабы и буераки. Путь освещала только луна. Привал приносил короткий отдых, но засиживаться было нельзя: в зимнем лесу можно уснуть навсегда. Огонь разводить тоже нельзя — заметят немцы. А тогда — смерть.

Аллочка, хоть и была всего двух лет, перенесла переход удивительно стойко, будто понимала серьёзность происходящего.

В землянке пахло потом, сыростью и едой. Но пришедшие были настолько измучены, что, не раздеваясь, повалились на лежанки и уснули тяжёлым, сном без сновидений.

Лидия проснулась от заливистого смеха Аллочки.

— Проснулась, девочка? — услышала она мужской голос. — Мне Митраша сказал, что ты травница и подмога нашему лазарету. Очень нам нужна твоя помощь.

Голос звучал ласково, но уверенно.

— Не бойся, никто тебя не обидит. А если что не так — сразу ко мне. Я здесь главный.

Он перевёл взгляд на Аллочку, которая с аппетитом доедала кашу из жестяной миски.

— А где будет мой ребёнок? — спросила Лидия, глядя на весёлую Аллочку.

— А где ты хочешь, чтобы она была? — спокойно ответил мужчина. — Может с тобой. А может здесь, в землянке. Тут безопаснее. Лазарет хоть и спрятан, но землянка надёжнее. И теплее. Пусть играет.

Он на мгновение замолчал, голос его стал мягче.

— Если честно… я соскучился по своим детям. Они сейчас в Ташкенте. Успел отправить.

Лидия кивнула.

— Хорошо. Покажете, где лазарет? И где мы сможем ночевать с Аллочкой?

— Да вот здесь и будете, — он указал в угол. — Вон за той ширмой.

За грубой тканью виднелась узкая лежанка, накрытая тулупом.

— Хорошо, — ещё раз тихо сказала Лидия.

Она поправила платок, оглянулась на Аллочку и направилась в лазарет.

Лазарет разительно отличался от землянки. В нём было светло и прохладно. Это была большая палатка, оборудованная под переносной госпиталь. В центре стояла буржуйка, в которой круглые сутки горел огонь. Она служила и печью для стерилизации инструментов, и плитой для приготовления пищи раненым, и местом, где кипятили бинты.