Жизнь как подарок

Часть двадцать шестая. Пропавший без вести

Часть двадцать шестая. Пропавший без вести

Всю ночь Лидии снился странный сон. Проснувшись, она никак не могла вспомнить, что именно видела, но тревожное, щемящее ощущение не отпускало её весь день.

Внутри словно звучала скрипка — звенящая и плачущая одновременно. Она слышала её ясно, будто инструмент играл рядом. Это была та самая мелодия, которую так часто играл Владимир, когда его что-то тревожило. Когда он молчал, но интуиция и пальцы его уже предупреждали, что впереди беда.

Лидия пыталась прогнать музыку. Пыталась напевать весёлые мотивы, отвлекаться работой, разговорами, шумом лазарета. Но скрипка в её голове не умолкала. Она не меняла тональности. И от этого предчувствие беды становилось всё отчётливее.

К вечеру тревога стала почти осязаемой.

Когда Лидия укладывала Аллочку рядом с собой, она вдруг услышала тихий шёпот:

— Лидочка… деточка… когда Аллочка уснёт, выйди, пожалуйста.

Холодным потом обдало её мгновенно.

Вот оно. То самое.

Она аккуратно высвободилась, когда ребёнок заснул, накинула на плечи платок и вышла из-за ширмы.

— Лидочка, присядь, — командир отряда поспешил ей навстречу. Голос его был непривычно глухим. — Мне нужно сказать тебе очень важную вещь… понимаешь…

Он замялся. Под её прямым, настороженным взглядом отвёл глаза в сторону.

— Через свои каналы… — начал он, потом осёкся, тяжело вздохнул и закурил. Дым медленно поднялся к потолку землянки. — Мы получили бумаги для нашего отряда. Обычные распоряжения… списки…

Он сделал затяжку, будто оттягивая неизбежное.

— Но вместе с ними пришёл запрос на розыск тебя, Лидочка.

Он поднял на неё глаза — и в них было не военное спокойствие, а человеческая неловкость.

— Тебя ищет КГБ. Не для ареста… — он покачал головой. — Чтобы официально уведомить…

Он замолчал. Пепел с сигареты осыпался на пол.

— Твой муж, Вишневецкий Владимир Иванович… пропал без вести.

В землянке повисла тишина.

Не та, что бывает ночью.
Не та, что перед выстрелом.

А тяжёлая, глухая тишина, в которой звук скрипки в её голове вдруг оборвался.

Лидия не заплакала.

Она просто смотрела на командира так, будто не понимала слов. Будто они были на чужом языке.

— Пропал… — повторила она тихо. — Без вести…

И где-то глубоко внутри она уже знала — та скрипка не ошибалась.

Жизнь превратилась в череду одинаковых дней и повторяющихся событий — таких, в которых, казалось, сам смысл должен был раствориться. Надежда на то, что всё ещё можно исправить и станет легче, отодвинулась в неопределённость. А будет ли легче? Будет ли вообще завтра?

Лидия стирала бинты на озере. Кровь сочилась из пересохших, израненных каждодневной стиркой рук. Ледяная вода обжигала раны, но боли она почти не чувствовала. Внутри была пустота.

С тех пор как она узнала, что Владимир пропал без вести, её жизнь стала однообразной и механической.

Теперь всё происходило словно при приглушённом свете. Лидия просыпалась не потому, что её ждало утро, а потому что сердце продолжало стучать. Не стало планов, исчезло «потом», растворилось даже осторожное «а вдруг». Осталось только сегодня — вязкое, растянутое, как туман над полем, в котором не видно дороги.

Раньше она жила сразу в трёх временах: вспоминала, проживала и ждала, надеясь.
Теперь остался один день — сегодняшний.

Иногда в этой пустоте рождалось странное чувство свободы. Если нет завтрашнего дня — нечего бояться. Не нужно соответствовать. Не нужно откладывать. Можно говорить правду. Можно молчать. Можно не стараться быть удобной.

Но за этой свободой стояла всё та же пустота.

Лидия больше не верила в завтра.
Но завтра верило — не только в неё, но и в Аллочку.

Аллочка не понимала, что происходит с мамой. Она подбегала, обнимала её, заглядывала в глаза, полные боли и усталости, что-то лепетала, смеялась и убегала туда, где можно играть. Для неё жизнь стала игрой с ранеными солдатами и партизанами, которые ждали её как лучик тепла.

Они рассказывали ей сказки — а иногда и правду о том, что было раньше, когда не было войны, был дом и жило семейное счастье.