Жизнь как подарок

Часть двадцать седьмая.*****

Часть двадцать седьмая.*****

Всё, казалось, шло своим чередом. Раненые болели и выздоравливали. Зимний холод сменился весенней капелью и щебетанием птиц.

Партизаны уходили и возвращались через несколько дней. Иногда приносили новых раненых, иногда не возвращались вовсе. Всё происходило словно в другой жизни, в параллельной реальности. И казалось, что хуже уже не будет.

Весной в лазарете раненых стало заметно меньше. Лидия уходила вглубь леса за первыми травами и возвращалась с охапками зелени. В какой-то момент она поймала себя на том, что не задумывается, какую траву сорвала, в какой пучок связала, между какими деревьями развесила сушить. Всё делалось автоматически — точно, слаженно. Но без души. Без внутреннего разговора с лекарственными растениями.

— Да что это я… будто травка хочет мне что-то сказать, а я и не слышу, — тихо проговорила Лидия, рассматривая уже связанный венок.

Сушить травы венками её научила Парасковья — так они не пересыхали, сохли ровнее и выглядели аккуратнее.

— Лидочка, о чём задумалась? — раздался голос Митрофана.

— Да вот травы в венок плету… твою тётку Парасковью вспоминаю. Интересно, как она там?

Митрофан помолчал.

— Нет больше у меня тётки. Расстреляли её. И всех, кто рядом жил. За то, что не донесли о раненом солдате.

В воздухе повисла тишина.

И стало понятно, о чём молчали травы.
О той, что передала свой дар, спасла солдата — и сама не уцелела.

Вечером, укладывая Аллочку спать, Лидия сквозь полудрёму услышала, как её позвал командир партизанского отряда.

Накинув на плечи платок, она вышла к столу. На нём уже стояли кружки и чайник с заваренным чаем.

— Лидочка, мне нужно с тобой серьёзно поговорить.

— Я слушаю вас, товарищ командир.

— Я ведь просил называть меня дядькой Богданом… — начал он и тут же осёкся. — Впрочем, сейчас не об этом.

Он посмотрел на неё внимательно, по-отечески.

— Присядь, деточка.

Лидия присела на край табурета и подняла глаза.

— У тебя из родственников кто-нибудь есть?

— Есть… наверное. — Она вспомнила Кальмана и Харитину, оставшихся в Москве. Шурочку с сыном — возможно, они жили где-то неподалёку, километрах в пятидесяти от леса, где стоял отряд.

— Как думаешь, сможешь с Аллочкой осилить дорогу?

— Не знаю… Может, и смогу. А что случилось?

— Пока ничего. Но может случиться. Я оставлю тебе карту схованок. По ней доберёшься до нужного места.

— А что такое схованки?

— Тайники с продуктами и медикаментами. В каждой — банка тушёнки. На случай, если кто-то из своих задержится в лесу из-за ранения или другой беды. Чтобы не погиб с голоду и смог себе помочь.

Он смотрел на Лидию и думал, как эта маленькая, хрупкая женщина может так спокойно нести своё тяжёлое бремя.

— Лидочка, хочу попросить тебя ещё об одном. Пару дней постарайся реже выходить из землянки. Немцы подошли близко. Боюсь, могут заметить тебя или Аллочку.

Лидия взяла карту, внимательно её рассмотрела и легла спать. Спала крепко, без сновидений. Ночь прошла спокойно. Слишком спокойно — для последней ночи тех, кто ещё не знал, что она станет последней.

День прошёл как обычно. Партизаны ушли на рассвете, пока Лидия и Аллочка спали. Лагерь погрузился в тишину. Только в лазарете негромко переговаривались раненые, всё ещё строя планы на будущее.

К вечеру Аллочка закапризничала. Она не плакала и ни на что не жаловалась, но будто не находила себе места. В её поведении появилось что-то тревожное, непривычное.

Чтобы не беспокоить раненых, Лидия взяла дочь на руки и пошла по тропинке в глубь леса.

Гул сверху раздался внезапно. Он напугал их обеих. В следующее мгновение вокруг начали рваться снаряды.

Лидия упала на землю и накрыла собой дочь. Земля дрожала. Взрывы оглушали. Комья земли сыпались на спину и голову. Воздух наполнился дымом и гарью.

Когда всё стихло, Лидия медленно поднялась и поняла: лагеря больше нет. На месте землянки — там, где для партизан был и дом, и лазарет, и место для разговоров о будущем, — осталась изрытая воронками земля.

— Аллочка, с тобой всё в порядке? — спросила она, осматривая дочь.

— Да, мамочка, — тихо ответила девочка и крепко обняла её.

Лидия прижала её к себе. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Она оглянулась на изрытую землю, где ещё недавно стояла землянка.

— Похоже, жизнь — это подарок… — прошептала она. — И нам её снова подарили.

Лидия взяла Аллочку за руку, и они медленно вышли на поляну, где ещё полчаса назад стоял лагерь партизанского отряда.

Теперь это было изрытое поле. Воронки, наполненные рыхлой землёй. Вывороченные с корнем деревья. Обломки снарядов, разбросанные там, где ещё утром шумел лес. Из чёрных ям торчали рваные корни. Мощные стволы были переломаны, как спички, расщеплены в щепки. Над землёй тянулся тяжёлый запах гари.

Дымились остатки пожарища.

Лидия остановилась. Она не искала землянку — её не было. Не было ни лазарета, ни стола, за которым вчера пили чай, ни тихих разговоров о будущем.

Не было людей.

Тишина стояла плотная, глухая.

Никого из живых не осталось. Если только те, кто ушёл на рассвете.

Лидия сильнее сжала руку дочери. Аллочка молчала.

— Не думала, что так скоро придётся уходить из лагеря, — тихо сказала она Аллочке. — Но деваться некуда. Надо идти. Хорошо, что карта со схованками у меня в кармане. Сегодня переночуем здесь, в воронке. А завтра на заре пойдём искать пристанище у Александры.

Она ещё раз оглядела изрытую землю и крепче сжала руку дочери.

Вечер опускался на место, где утром был лес.