Жизнь как подарок

Часть тридцатая. *****

Часть тридцатая. *****

Недалеко от дома, где теперь жила Лидия с Аллочкой, расцвёл старый сад.

Яблони стояли в бело-розовом облаке цветов, и густой сладковатый аромат разливался по всей округе. В степном ветре он смешивался с запахом сырой земли и прошлогодней травы.

Даже среди военного деревенского голода, среди тревог и постоянного ожидания беды этот запах приносил странное, почти забытое ощущение — будто жизнь всё ещё продолжается и где-то впереди всё-таки есть будущее.

Пчёлы гудели тяжело и деловито, перелетая с ветки на ветку.

Птицы щебетали так беззаботно, словно не было ни войны, ни чужих солдат, ни ночей, когда по дороге к сельсовету грохотали немецкие грузовики.

И однажды Наталка принесла откуда-то щенка — маленький пушистый комочек жизни с влажным носом и неуклюжими лапами.

Он сразу стал чем-то большим, чем просто собакой.

Маленьким живым символом человеческого уюта и надежды.

Потому что есть собака — значит, есть что охранять.
Есть дом. Есть люди в нём. Есть хоть какая-то еда.

Первое, что сделали немцы, зайдя в деревню, — перестреляли собак.

Собаки своим лаем могли предупредить хозяев о чужих.
Дать несколько драгоценных минут — спрятать продукты, укрыться самим, предупредить тех, кто скрывался в балках и камышах у реки.

Многие псы бросались на обидчиков своих хозяев. Не каждую собаку можно было напугать.
Некоторые защищали человека до последнего — не жалея ни зубов, ни жизни.

Это было не просто уничтожение животных.

Так ломали психику.

Словно холодно и спокойно объясняли:
защиты у вас нет.
Теперь мы хозяева ваших жизней. И хозяева этой земли.

Где Наталка взяла щенка, Лидия не знала. Да и не спрашивала.

Она только старалась, чтобы щенок как можно реже появлялся во дворе и почти не выходил из дома. К счастью, их дом стоял на самом отшибе деревни, и в последние дни немцы сюда заходили редко.

На солнце белели простыни и рубахи, выстиранные ею утром. Она достала их из старого ветхого сундука — из той жизни, которая когда-то была обычной и спокойной. Ткань местами истончилась, но всё ещё держалась.

Когда всё высохнет, можно будет распороть вещи и сшить из них новые платья — Наталке и Аллочке.

Пусть не нарядные, но чистые.

А чистая одежда иногда даёт человеку больше сил, чем может показаться на первый взгляд.

Во дворе щенок смешно подпрыгивал вокруг Аллочки, пытаясь ухватить край её юбки.

Аллочка смеялась тихим, звонким смехом — тем самым детским смехом, который существует вопреки войне.

А Наталка тем временем возилась в огороде.

Она осторожно вдавливала в землю семена, которые нашла за амбаром — тем самым, что теперь заняли немцы.

Когда они перевозили мешки с зерном, один оказался дырявым.

Из него тонкой струйкой высыпались на землю несколько зёрен.

Наталка всё это заметила. Подождала, пока солдаты уйдут, и тихо собрала их с земли — по одному, по два, почти по зёрнышку.

Теперь эти семена лежали в тёплой земле. Как маленькая тайна. Как упрямое обещание жизни — даже там, где её почти не осталось.

И вдруг тишина сада дрогнула.

Сначала где-то далеко, за поворотом дороги, послышался резкий металлический звук. Потом — треск мотора.

Лидия сразу подняла голову. Этот звук она уже научилась узнавать безошибочно.

Немецкий мотоцикл. Он шёл быстро, с надсадным рычанием, будто разрывая спокойный весенний воздух. Через несколько секунд к нему добавился другой гул — тяжёлый, глухой. Грузовик.

Щенок насторожился первым. Он замер, подняв уши, и тихо, почти беззвучно заскулил.

Аллочка тоже перестала смеяться.

— В дом, — тихо сказала Лидия.

Голос её был спокойным, но руки уже двигались быстрее. Она быстро сняла с верёвки несколько рубах, бросила их на скамью и одним движением подхватила щенка.

Наталка в огороде тоже услышала мотор.

Она выпрямилась, вытерла руки о подол юбки и медленно посмотрела на дорогу.

Мотоцикл появился первым. Серый, пыльный, он выскочил на улицу с таким шумом, будто хотел разбудить всю деревню. За рулём сидел немец в серой форме и стальном шлеме. В коляске — ещё один, с автоматом на коленях.

Через несколько секунд показался и грузовик.

Он остановился почти у самого дома. Двигатель ещё несколько мгновений глухо рычал, потом затих.

И почти сразу по улице раздались крики.

— Все на улицу!
— Молодёжь, выходи!

Крик был чужой, резкий, с тяжёлым акцентом.

Лидия почувствовала, как внутри всё холодеет.

Облава.

По улицам уже шли полицаи. Они били прикладами по воротам, распахивали калитки.

— Выходи! Быстро!

Из домов начали выходить люди.

Женщины, старики, дети. Где-то уже плакали.

Лидия осторожно закрыла дверь и на мгновение прижалась лбом к холодной деревянной доске.

— Аллочка, Наталка тихо сидите, — прошептала она.

Щенка она посадила в старую корзину и накрыла тряпкой. Тот тихо сопел, не понимая, почему вдруг всё стало таким тревожным.

Снаружи уже слышались шаги. Тяжёлые, уверенные. И короткие команды на чужом языке.

Лидия стояла неподвижно, слушая, как они приближаются к их двору.

На секунду ей показалось, что сердце бьётся так громко, что его слышно даже за стеной.

А потом у ворот раздался удар приклада.

И хриплый голос крикнул:

— Хозяйка! Выходи!

Удар по воротам повторился — на этот раз сильнее.

— Хозяйка! Выходи!

Лидия медленно открыла дверь и вышла на крыльцо.

У калитки стояли двое: немец в серой форме и рядом полицай — тот самый, по словам Наталки, что жил на соседней улице ещё до войны. Он отвёл глаза, будто не хотел встречаться взглядом с Лидией.

Немец что-то коротко спросил.

Полицай перевёл:

— Есть в доме ещё кто?

— Дети, — спокойно ответила Лидия. — Девочки.