Жизнь как подарок

Част тридцать первая.

Част тридцать первая.

Будни военных дней слились в один бесконечно долгий кошмар.
Голод становился таким сильным, что злость застилала глаза и лишала людей здравого смысла.

Лидия настолько устала бояться, что бесконечные облавы и стрельба уже не пугали так, как прежде. Забота о девочках оставалась единственным якорем, удерживавшим её от опрометчивых поступков.

Немцы перестали передавать какие-либо новости о боевых действиях. Люди говорили между собой: раз молчат — значит, дела на фронте идут плохо для них. Значит, нужно потерпеть ещё немного. До конца войны, казалось, осталось уже не так долго. Этой надеждой жители и жили.

Каждый день всех жителей деревни выгоняли на работы — копать траншеи. Лесополосу вокруг деревни заминировали, и теперь даже привычный выход в лес за грибами или ягодами стал смертельно опасным.

Таблички с надписями о том, что всё вокруг заминировано, постоянно напоминали об опасности. Но вместе с тем они почему-то вселяли и странную уверенность: если немцы так спешно минируют землю, значит, чувствуют — конец войны уже близко.

В укрепления были превращены сотни населённых пунктов, в том числе и небольшая деревушка, где теперь жила Лидия с девочками. Местных жителей часто заставляли работать на строительстве оборонительных линий — копать траншеи, укреплять позиции, таскать землю и брёвна.

Осень принесла долгожданное облегчение: к концу 1943 года большая часть северного Приазовья была уже освобождена.

Но война ещё не ушла окончательно. В плавнях и лесах всё ещё действовали разведгруппы и остатки немецких подразделений. Стреляли теперь реже, но глухой грохот войны всё ещё иногда доносился издалека.

Скота в деревне почти не осталось — был голод.

Лидия каждый день благодарила Бога за то, что колодец, за которым она так тщательно следила, немцы не успели отравить перед уходом. Вода в нём была холодная, чистая — настоящее спасение.

Постепенно к колодцу начали приходить соседи. Сначала осторожно, будто стесняясь чужой нужды. Потом всё чаще.

У колодца задерживались ненадолго — обменивались новостями, тихо переговаривались. Говорили о фронте, о том, где видели солдат, где слышали стрельбу. Делились тем немногим, что у кого оставалось: горстью муки, кусочком хлеба, весточкой, услышанной на дороге.

Так возле старого колодца, среди военной разрухи и голода, снова начинала возвращаться жизнь.

Во время рытья окопов разговаривать было невозможно. Людям запрещали говорить — даже переглядываться немцы не разрешали. За любое слово можно было лишиться жизни.

Лидия знала, как чистить колодцы. Поэтому женщины решили по очереди привести в порядок все колодцы в деревне. Вода стала для них символом возвращения жизни.

В деревне остались в основном женщины, старики и дети, и потому основная работа легла на хрупкие женские плечи.

А вот минными полями жители заняться не могли — это было слишком опасно.

С приходом зимы в деревню въехало несколько машин. Их встречали как самых желанных гостей. Машины были с ранеными.

Впервые за долгое время на улицах зазвучала не только немецкая речь — слышались родные украинские и русские слова. Люди начали улыбаться, будто осторожно вспоминая, что такое надежда.

В полуразрушенном здании школы устроили лазарет. Приехали врачи и медсёстры.

Лидия, не раздумывая, отправилась предлагать свою помощь.

Помощь была нужна.

Вместе с лазаретом в деревню постепенно начали возвращаться и жители.
В основном это были раненые и инвалиды — те, кого война уже успела сломать, но не смогла забрать жизнь.

Но вместе с людьми в деревню приходили и похоронки.

В полях лежали неразорвавшиеся снаряды. Земля ещё долго хранила следы боёв.

По дорогам и вдоль лесополосы работали сапёры. Шли они медленно, почти не поднимая головы. Впереди — осторожный шаг, затем ещё один. Перед собой сапёр прокалывал землю тонким металлическим прутом или штыком. Делал это под небольшим углом, медленно, проверяя каждый клочок дороги, каждые несколько сантиметров.

Иногда прут вдруг упирался во что-то твёрдое. Тогда сапёр останавливался, опускался на колено и осторожно, почти не дыша, начинал разгребать землю ножом или руками. Любое резкое движение могло стоить жизни.

Это был самый надёжный способ — старый, терпеливый, требующий железных нервов.

Если находили мину, место сразу отмечали: в землю вбивали колышки с красными тряпками, натягивали проволоку, ставили таблички с коротким страшным словом — «МИНЫ».

Однажды вся улица замерла.

Сапёр, шедший впереди, вдруг остановился и тихо сказал:

— Стоять… Не двигаться.

За ним остановились солдаты. Замерли женщины у колодца. Даже дети, игравшие у забора, притихли, словно почувствовав опасность.

Сапёр медленно опустился на колено и начал осторожно разгребать землю. Минуты тянулись бесконечно долго. Люди стояли молча, не смея ни вздохнуть, ни сделать шаг.

Наконец из земли показалась небольшая металлическая крышка.

Сапёр облегчённо выдохнул и негромко сказал:

— Всё, пронесло.

Только тогда деревня снова задышала.

К тому времени у сапёров уже появлялись простые металлоискатели. Но их было мало, да и работали они ненадёжно: на влажной земле приборы часто молчали, а деревянные мины не чувствовали вовсе.

Поэтому главным инструментом сапёра всё равно оставался простой металлический щуп — и терпение.

Каждый шаг по этой дороге сначала должен был выдержать человек, который шёл впереди.

Красноармейцев, шедших на запад через освобождённые сёла, люди встречали как победителей.
Жители выходили на дорогу — кто с ведром воды, кто с куском хлеба, кто просто стоял молча, не веря собственным глазам. Женщины украдкой вытирали слёзы, старики снимали шапки. Солдаты шли усталые, запылённые, но улыбались — и эта простая улыбка возвращала людям ощущение жизни.

На короткое мгновение казалось, что война отступает вместе с ними, всё дальше — туда, на запад.