Жизнь как подарок

Часть тридцать вторая

Часть тридцать вторая

Пришло время окончания войны.
Многое было пережито. Наступали дни, когда нужно было заново поднимать всё, что разрушила война: восстанавливать сожжённые дома, пахать землю, сеять пшеницу, возвращать к жизни хозяйство.

Делать это было непросто — вокруг всё ещё стояли разруха и голод.

Лидия работала в госпитале. Аллочка помогала Наталке вести хозяйство.

Больше всего Аллочке нравилось встречать обозы с солдатами. Грузовые машины шли по дороге мимо деревни, поднимая пыль, и почти всегда замедляли ход, когда на обочину выбегали дети.

Дети бежали навстречу машинам — худые, босоногие, чумазые, но с сияющими глазами. Почти в каждом дворе рос такой же маленький ребёнок — голодный, притихший после долгих военных лет.
Солдаты это понимали: у каждого из них где-то далеко оставались свои дети, такие же — ждущие хоть кусочек чего-нибудь съестного.

Кто-то доставал из кармана кусочек сахара или сухарь, завернутый в газету, кто-то протягивал маленький ломтик хлеба. Иногда кому-то доставалась консервная банка — настоящий праздник.

Дети с восторгом принимали эти подарки, смеялись, махали руками вслед уходящим машинам.

Ранним весенним утром 1945 года в деревню вошёл человек в сопровождении женщины и пятерых детей. Он был одет в грязную рясу.

Аллочка впервые видела мужчину в таком одеянии, поэтому остановилась и с любопытством стала разглядывать пришедших.

— Как тебя зовут, милое дитя? — спросил мужчина.

— Аллочкой кличут. Мы вот там живём, — она показала в сторону покосившейся хаты.

— Очень хорошо. А не знаешь ли ты, нет ли здесь поблизости пустого дома?

— На другой стороне деревни был дом… да он теперь почти развалился.

— Может, проводишь нас?

— Нет. Мамка не велит с чужими разговаривать.

Мужчина чуть улыбнулся.

— Мамка не велит… а ты ведь уже заговорила.

Аллочка нахмурилась, подумала и ответила:

— Так вы, дяденька, по-русски говорили со своей тётей и своими детишками.

— Вот как… — он прищурился. — А если по-русски говорят — мамка не заругает?

Аллочка задумалась.

— Дяденька, я сбегаю к мамке в госпиталь и спрошу, можно ли. Тётенька, вы не серчайте… Я вижу, что вы устали, да и детки тоже, но без разрешения я не могу, — обратилась она к молодой женщине в платке и длинном платье.

— Я и не серчаю, — мягко ответила женщина. — Хочешь, я с тобой пойду? Заодно и спрошу, не нужна ли помощь.

— Сходи, Настасьюшка, — сказал мужчина. — А мы с мальчиками тебя здесь подождём. Младшой совсем притомился, — заботливо добавил он, присаживаясь на бревно у обочины.
Он поднял на руки уставшего ребёнка, прижал к себе, словно укрывая от всего мира, а остальные мальчики тихо присели рядом, жмурясь от солнца и усталости.

Аллочка весело побежала к лазарету. Женщина положила на землю связанный тюк и пошла за ней.

— Мама! Мамулечка! Там дядя в юбке и с бородой, с тётей и детьми… спрашивают про пустую хату! Можно я их провожу до того дома, что на окраине стоит? — на ходу тараторила Аллочка.

— Здравствуйте, — сказала женщина, подходя ближе и протягивая руку. — Меня зовут Настасья.

— Здравствуйте, — ответила Лидия, пожимая её руку.

— Я — матушка Настасья. Мы с мужем, Еремеем, ищем место, где можно пожить, пока устроимся. Хотим в вашей деревне приход организовать.

— Про приход — это не ко мне, — спокойно сказала Лидия. — А вот где поселиться — подскажу с удовольствием. Аллочка говорила, что вы с детьми?

— Да, с детьми.

— Тогда ступайте за Аллочкой — она вас проводит. А мне работать надо: в палате ещё человек десять перевязки ждут. Бинты не постираны… К вечеру снова перевязывать — к тому времени всё должно высохнуть.

— Спасибо вам, Лидия, — с теплом сказала Настасья. — Мы сегодня устроимся, а завтра, как с детворой управлюсь, приду к вам на подмогу.

На следующий день Настасья действительно пришла в госпиталь и стала помогать раненым и медсёстрам.
Как оказалось, из пятерых мальчишек родным ей был только один — остальные, как потом говорили в деревне, были прикормышами, сиротами.

Но сами дети себя сиротами не ощущали. Они верили, что так распорядился Боженька, и что священнослужитель отец Еремей и матушка Настасья — их настоящие, полноправные родители.

Лидия, погружённая в хлопоты и суровость жизни, не успевала думать о себе и старалась не возвращаться мыслями в прошлое.
Но однажды в госпиталь привезли раненого с перевязанной головой — и Лидия стала за ним ухаживать.

Долгое время солдат не мог говорить, лишь тихо стонал.
Постепенно он начал приходить в себя, рана заживала, и однажды Лидии показалось, что его лицо ей знакомо.

— Лидочка… ты ли это?.. — вдруг услышала она, когда раненый впервые заговорил вполне отчётливо.

— Да… а мы разве знакомы?

— Не узнала, значит… Конечно, знакомы. Я помогал тебе по хозяйству в доме у Кальмана. Правда, тогда я был ещё мальчишкой… и лицо у меня не было изуродовано осколками.

В искажённых чертах постепенно стали проступать знакомые линии.
И действительно — в далёкое довоенное время к дому Кальмана часто прибегали мальчишки, желающие подзаработать на карманные расходы.

Кальман, человек щедрый, но не глупый, с удовольствием давал им возможность честно заработать себе на пряники.
Мальчишки охотно бегали то на почту — за марками и газетами, то в соседнюю булочную — за хлебом.

— Деньги ценны тогда, когда они заработаны, — любил повторять он, отправляя их за очередной «нужной вещью» в лавку.

Лидия смотрела на изуродованное лицо и не могла поверить, что за такой короткий срок человек может не только повзрослеть, но и словно состариться — у вчерашнего мальчишки вся голова была седая.

— Ты не знаешь, где сейчас Кальман? — с надеждой спросила она.

— Сейчас не знаю… Но в последнее время, когда я у него жил, в самом начале войны… папку моего сразу забрали, а мамка стала за Харитиной ухаживать.