Жизнь как подарок

Часть тридцать третья. Крестины

Часть тридцать третья. Крестины

Аллочка забежала в дом первой. Наталка остановилась на пороге, настороженно оглядываясь по сторонам.

— Батюшка Еремей, а мама сказала, что для того, чтобы верить, не обязательно крестик носить.

— Здравствуй, Аллочка, — с улыбкой ответил Еремей. — И тебе здравия, Наталка. Проходите. Вы помолиться пришли или так, мимо пробегали?

— Ни то ни другое… — начала Наталка. — Я на святую картину пришла посмотреть. Люди говорят, что она нас от карателей спасла.

— Ты права, Наталка, — серьёзно кивнул Еремей. — Сила у этой картины немеренная… Только называется картина иконой.

— Икона? А почему я раньше об этом не знала? — удивилась Наталка.

— И я тоже, — подхватила Аллочка.

— Потому, девули, — мягко ответил Еремей, — что до войны здесь спокойно было. Стояла церквушка… слышал я про неё. И икона в той церкви была. А когда война началась, люди поняли: всё спасти не смогут… спасли только икону.

— А правда, что её на чердаке прятали? И в подвале, под старыми ящиками и мусором?

— Правда. А теперь идёмте за мной, — сказал он и повёл девочек в пристройку, которую смастерил специально для этой иконы.

Аллочка подошла ближе и стала внимательно разглядывать икону. Потом осторожно потянулась к ней рукой и вдруг тихо спросила:

— Батюшка Еремей… а почему тётя плачет?

Аллочка показала на икону.

Еремей поднёс лампаду ближе…
И замер.

Он не поверил своим глазам.
Слышал, что иконы могут слезоточить… но никогда не видел этого сам.

Он осторожно коснулся слезы, поднёс влажный палец к носу, вдохнул… затем, почти не осознавая, что делает, попробовал на вкус.
И вдруг опустился на колени.

— Хвала Всевышнему… это чудо… Икона мироточит…

Еремей начал молиться, плакать, благодарить Бога за явленное ему чудо.

Аллочка переводила взгляд с иконы на Еремея и никак не могла понять, что происходит.

— Я… — наконец тихо сказала она, — пожалуй, пойду… а то, наверное, уже поздно…

Наталка же стояла неподвижно, словно приросла к месту.

На следующий день вся деревня говорила о том, что произошло в доме священника.
К дому Еремея потянулись паломники. В избе стоял густой запах ладана и мира…
Но сама икона больше не мироточила.

Еремей молился и благодарил Бога за явленное чудо — ведь не каждому праведнику даруется такая милость.

Так продолжалось до тех пор, пока в один из дней Настасья не забыла дома запасной платок — тот самый, которым завязывала лицо вместо стерильной маски во время операций.

Аллочка с радостью согласилась сбегать за ним.

Еремей поздоровался с девочкой, но, занятый столярными делами — он как раз мастерил лавочку для прихожан, — лишь кивнул в сторону дома:

— Пройди, Аллочка, посмотри… Может, на спинке стула остался.

Аллочка вошла, огляделась — платка не было.
Тогда она подошла ближе к иконе и, немного помолчав, спросила:

— А как зовут эту женщину, что на иконе нарисована?

— Мария, — ответил Еремей.

— А почему она опять плачет?

Молоток выпал из рук священника.

— Как… плачет? Ты не путаешь? — он уже спешил к иконе.

— Но я же не слепая… — с лёгкой обидой ответила Аллочка.

Она немного подумала и вдруг, совсем по-детски просто, начала рассуждать:

— Если икона действительно такая сильная, как вы говорите… значит, её надо нести в госпиталь. Чтобы больные могли к ней прикоснуться, посмотреть… помолиться.

Еремей остановился, поражённый.

— Как тебе это в голову пришло?..

— А почему нет?

Он вдруг просиял.

— Ты права… Господи, как же ты права, Аллочка! Ты и сама не понимаешь, насколько права!

Еремей подхватил девочку на руки и закружил её по комнате.

— Именно так мы и сделаем. Завтра!

На следующий день в госпитале было особенно суетно.
Из палаты в палату, с молитвой и осторожностью, несли икону Божьей Матери…

Икону внесли в госпиталь осторожно, словно живую.
Впереди шёл Еремей, тихо читая молитву, за ним — Настасья с зажжённой лампадой.

В палатах сразу стало тише.
Даже те, кто ещё минуту назад стонал или звал, будто притихли, прислушиваясь к чему-то невидимому.

Икону подносили к каждому раненому.
Кто-то с трудом приподнимал руку, чтобы коснуться края образа.
Кто-то лишь смотрел — долго, пристально, словно пытался удержать этот взгляд внутри себя.
А кто-то закрывал глаза и шептал — неслышно, одними губами.

Лидия стояла в стороне, наблюдая.
Она видела, как меняются лица.

Там, где ещё вчера была только боль — появлялась тишина.
Там, где была усталость — словно зажигался слабый, но живой огонёк.

По палатам словно прошёл невидимый ветер — не холодный, не резкий, а тёплый, мягкий…
И с ним приходило что-то новое.

Не облегчение — ещё рано.
Не исцеление — не сразу.
Но — надежда.

Та самая, которую нельзя потрогать руками, но без которой не выживает ни тело, ни душа.

И в глазах многих раненых она зажглась.
Тихо. Осторожно.
Но уже по-настоящему.

Надежда на выздоровление.
Надежда на завтрашний день.
Надежда — просто жить.

Лидия вдруг почувствовала, как у неё сжимается сердце — но уже не от боли.
А от чего-то светлого, почти забытого.

И она впервые за долгое время подумала:
возможно… всё ещё впереди.

Уже уходя, Еремей остановился у двери и обернулся:

— Лидия… а Аллочка крещёная?

Лидия на мгновение замерла, затем спокойно, глядя ему прямо в глаза, ответила:

— Нет. Когда она родилась… она была почти мёртвой. И мне нужно было сделать выбор: покрестить её — чтобы потом можно было молиться за умершее дитя… или позвать повитуху — и попытаться вырвать её у смерти.
Я выбрала второе.

Еремей внимательно посмотрел на неё и тихо кивнул:

— И правильно.