Жизнь как подарок

Часть тридцать четвертая.

Часть тридцать четвертая.

О том, что Аллочка по документам числилась Галиной, в годы войны не вспоминали. Лишь после её окончания, когда жизнь вокруг начала пробуждаться и постепенно наполняться новыми красками, возникла необходимость в официальной работе и учёбе.

Лидия вспомнила, что по образованию она — агроном по шелководству. А Аллочке уже пришло время идти в школу.

Постепенно в деревню начали возвращаться люди. Вот и к Наталке с фронта вернулся дядя Николай — брат её матери. Он был бесконечно рад, что Наталка осталась жива. Его собственная семья погибла — дом сожгли ещё в начале войны. Теперь пришло время всё восстанавливать.

Николай был высоким, статным мужчиной. До войны он занимал должность председателя колхоза. Когда весть о войне пришла в деревню, его фамилия первой оказалась в списке добровольцев.

Он был ранен несколько раз, но судьба распорядилась так, что ни одно из ранений не стало смертельным. Лишь в первую же военную неделю его голова покрылась сединой.

Он стал молчаливым и сосредоточенным. Его глубоко посаженные глаза внимательно всматривались в детали, словно ничего не упуская. Природная точность и привычка доводить дело до конца делали его работу надёжной — она служила долго и безотказно.

И, как позже оказалось, именно это не раз спасало жизнь — не только ему, но и его товарищам.

Николай поселился в доме Наталки. Уже на следующий день он принялся за дело: чинил покосившуюся крышу, перекладывал прохудившуюся печь, ремонтировал забор. Дом постепенно преображался, становясь крепче и уютнее.

Разговор с Лидией состоялся в день его приезда. Они сели друг напротив друга за столом и некоторое время молчали, словно взвешивая своё положение и право на жизнь в этом доме. Формально ни у одного из них не было юридических оснований владеть им, но, по справедливости, оба имели на него право.

Первым заговорил Николай:

— Лидия Ивановна, я очень благодарен вам за то, что вы помогли Наталке выжить в это тяжелейшее время. Если вы против моего проживания здесь, я покину дом немедленно.

— Николай Иванович, вы имеете полное право здесь жить, и я ни в коем случае не могу этому препятствовать… — начала Лидия, но он мягко её остановил:

— Прошу вас, не перебивайте. Дайте мне сказать, а потом вы всё взвесите и ответите. Я мужчина, смогу устроиться при сельсовете, где работал до войны. От здания почти ничего не осталось — стены разрушены, но крыша ещё держится.

— Вы правы… Но я не хочу, чтобы вы уезжали. Наталке нужна семья. Вы — её единственный родной человек. Пока о вас не было вестей, всё было иначе. Я бы не оставила девочку одну, по крайней мере до тех пор, пока она не выросла бы. Но раз вы живы… съеду я. Только позвольте не сразу, а спустя некоторое время.

— Спасибо вам, Лидия Ивановна. Я помогу вам всем, чем смогу. Мы восстановим этот дом для Наталки, а потом, даю слово, я построю вам с Аллочкой настоящий дом. Дайте только срок.

В тот же вечер в доме поставили большую ширму. За ней Николай устроил себе место — поставил лавку и, впервые за несколько лет, уснул спокойным, глубоким сном.

На следующий день работа во дворе кипела так, что, когда Лидия вернулась из госпиталя, она не сразу узнала его. Двор преобразился до неузнаваемости.

Вся территория была вычищена, в заборе заменены штакетины и заново покрашены.

Как оказалось, в подвале нашлась банка старой краски, о которой все давно забыли — а может, и вовсе не знали о её существовании.

Через неделю к дому пришла делегация — женщины и дети, коренные жители деревни. Они стояли за воротами, переминаясь с ноги на ногу, и молча наблюдали, как Николай работает в огороде.

Он заметил их не сразу. Лишь когда подошёл к колодцу — набрать воды для полива рассады.

— Здорово, бабаньки! — поприветствовал Николай, опуская журавель с ведром в колодец.

— Здорово, коль не шутишь, — отозвалась самая смелая. — Мы по твою душу.

— Коли ко мне — так проходите до хаты, — предложил он.

— Николай Иванович, — вступила другая, останавливая подруг, уже готовых двинуться всей гурьбой в дом, — мы ненадолго. У каждой дел невпроворот, сам знаешь — работы много. А вот возглавить и восстановить колхоз нужна мужская рука. А кроме тебя, ходячих, молодых и относительно здоровых у нас больше никого нет. Пойдёшь опять председателем?

Николай усмехнулся, покачал головой:

— Ну, вы, бабаньки, даёте… Я ж только с фронта. Вы же знаете.

— Знаем. Но больше некому.

— Соглашайся, Николай Иванович…

Женщины заговорили разом, перебивая друг друга, доказывая, что каждая готова помогать, работать и не перечить ни в одном деле.

Николай поднял руку, останавливая гомон.

— Хорошо, бабоньки. Давайте так: завтра встретимся у старого сельсовета — там всё и обсудим. В полдень. И по возможности соберите всех, кто остался на ногах… Надо понимать, сколько у нас трудяг осталось.

Женщины ещё немного постояли, переглядываясь, будто не решаясь уйти первыми, потом зашевелились, заговорили вполголоса и, одна за другой, потянулись от ворот.

Дети уходили последними — оглядывались, смотрели на Николая с каким-то настороженным ожиданием, словно от его ответа зависело больше, чем просто работа.

Когда за ними закрылась калитка, во дворе снова стало тихо.

Только журавель скрипнул, возвращаясь на место, да вода в ведре тяжело плеснулась.

Николай поставил ведро на землю и на мгновение замер, опершись ладонями о колодезный сруб.

Ветер едва тронул молодую рассаду.

Всё вокруг было живым — и вместе с тем слишком хрупким.

Он провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, но она никуда не делась. Просто изменилась. На фронте усталость была другая — короткая, злая, с привкусом пороха. Здесь она ложилась глубже —в мысли.

Он медленно выпрямился и оглядел двор.

Забор — выправлен. Крыша — подлатана. Печь — держит тепло.