Жизнь как подарок

Часть тридцать шестая. Хлеб и соль

Часть тридцать шестая. Хлеб и соль

Лето в Приазовье приходит рано.

Уже в конце мая степь начинает дышать горячим — сухой ветер тянет с юга, со стороны моря, приносит запах полыни, соли и чего-то неуловимого, что помнят только те, кто здесь родился.

Лидия возвращалась с полей к полудню. Лошадь шла неспешно, сама выбирая дорогу. В сумке у седла лежали аккуратно завёрнутые в тряпицы образцы земли — каждый подписан угольком на клочке бумаги: «северный край, у балки», «за старой ветряной», «над оврагом».

Село встречало её знакомыми звуками.

Где-то стучал молоток — Степан, однорукий, но упрямый, латал крышу на хате у вдовы Параски. Со двора Николая доносилось мычание — привели откуда-то тощую корову, которую нужно было выхаживать. От школы слышались детские голоса — Елена Васильевна учила читать по складам.

Жизнь возвращалась.

Не шумно. Не сразу. А так, как возвращается дыхание к человеку, долго бывшему без воздуха — сначала неуверенно, потом всё ровнее.

Землю начали пахать в начале июня.

Тракторов не было — два довоенных остова ржавели за машинно-тракторной станцией, и чинить их было некому и нечем. Запрягали то, что оставалось: пару волов, которых чудом сберегли в соседнем хуторе, старую лошадь Лидии, да людей.

Да, людей.

Николай сам встал к плугу в первый день. Не потому, что хотел показать пример — хотя и это тоже, — а потому что иначе было нельзя. Мужчин в селе осталось мало: кто не вернулся с фронта, кто вернулся, да не весь — без руки, без ноги, с простреленными лёгкими.

Женщины шли рядом.

Шли молча, повязав платки низко на лоб, подоткнув юбки. Руки у них были натруженные ещё с войны — когда пахали на себе, впрягаясь по четверо в плуг. Теперь было чуть легче. Чуть.

Лидия показывала, где начинать.

— Вот здесь, — говорила она, присев на корточки и разминая землю. — Тут влага ещё держится. Сеять можно.

Николай кивал.

Он верил ей. Не потому, что диплом — диплом в степи не пашет, — а потому что видел: она знает землю. Чувствует её.

Первую борозду провели к вечеру.

Стояли над ней молча — все, кто был. Чёрная полоса лежала поперёк поля, ровная, свежая, ещё дышащая.

Кто-то из старух перекрестилась.

— Дай Бог, — сказала тихо. — Дай Бог, чтоб уродило.

И никто не ответил. Потому что сказать было нечего — всё было и так понятно.

Аллочка привыкала быть Галиной.

Сначала странно было откликаться на чужое имя. На переменах Наталка шептала ей: «Галя, Галя», — и она оборачивалась не сразу, а с маленькой заминкой, будто каждый раз припоминая: это про меня.

Но дети привыкают быстро.

К концу второй недели она уже сама писала на тетрадном листе: «Середа Галина». Буквы выходили ровные, старательные — Елена Васильевна хвалила.

Учебников почти не было.

Один букварь на пятерых. Одна арифметика на весь класс. Тетради делали из чего придётся — из обёрточной бумаги, из старых газет, в которых между строк оставалось место для цифр и букв. Чернила разводили из сажи и свекольного сока.

Но учились жадно.

Как будто дети чувствовали: каждая буква, каждая выученная цифра — это маленький кирпичик, из которых складывается мирная жизнь. Без них — никак. Без них всё рассыплется обратно.

Дома Наталка возилась с хозяйством.

Завели кур — пять штук, худых, облезлых, но несущихся. Первое яйцо Наталка принесла в ладонях, бережно, как святыню. Положила на стол:

— Аллочке. То есть Гале. На завтрак.

Аллочка смотрела на это яйцо долго.

Потом разделила надвое — половину себе, половину Наталке.

— Так будет правильно, — сказала тихо.

И Наталка не спорила.

_______________________________________________________________________

В июле пшеница пошла в рост.

Лидия ходила на поле каждое утро. Смотрела, мерила, записывала в маленькую потрёпанную книжечку. Колос поднимался неровно — где гуще, где реже, — но поднимался.

Земля не подвела.

Земля в Приазовье вообще редко подводит — она тяжёлая, жирная, чернозёмная, помнящая сотни урожаев. Даже измученная войной, она отдавала всё, что могла.

Однажды вечером Лидия принесла домой первый колос.

Положила на стол — перед Николаем, перед Наталкой, перед Аллочкой.

— Смотрите, — сказала. — Наш.

Все смотрели.

Колос был небольшой, зёрна ещё молочные, мягкие. Но это был колос. Настоящий. Первый послевоенный.

Николай взял его осторожно, двумя пальцами. Поднёс к глазам. Долго смотрел.

Потом сказал негромко:

— Будет хлеб.

И в этих двух словах было всё.

Всё, что они пережили. Всё, что ещё предстояло. Вся надежда, весь страх, вся усталость — и вся тихая, упрямая уверенность, что жизнь всё-таки сильнее.

Будет хлеб.

А значит — будет и остальное.