Жизнь как подарок

Часть тридцать седьмая. Право просто быть

Часть тридцать седьмая. Право просто быть

Дни тянулись бесконечно долго и мучительно — и одновременно проносились мимо, не давая опомниться, не позволяя по-настоящему осознать всю тяжесть послевоенного времени. Голод и разруха выхолащивали само ощущение жизни, оставляя в душе лишь глухое, упрямое чувство необходимости — тех забот и дел, которые нужно было решить и сделать сегодня, сейчас, немедленно, потому что «потом» могло уже не наступить. Если земля не уродит — не останется и сил дышать, не останется и права просто быть.

Лидия жила на автомате: с раннего утра до глубокой ночи работала до ломоты в пояснице, до чёрных точек перед глазами, а ночью проваливалась в небытие — тяжёлое, без снов, без передышки. И так каждый день, из недели в неделю, из месяца в месяц — без выходных, без отдыха, без единой свободной минуты для себя.

Прошлое — то, довоенное — не всплывало в памяти. Ни детский дом, ни дом Кальмана, ни Володя. Даже то короткое, хрупкое время, когда она была счастлива. Лёгкие тёплые прикосновения губ ко лбу, бережная рука, поправляющая сбившуюся прядь волос, — всё это ушло куда-то далеко, в такую глубину, откуда уже не возвращаются. Только жесты Аллочки — поворот головы, взмах ресниц, упрямая складочка у рта — напоминали порой, как сквозь дымку или утренний туман, о прошлом, которое всё-таки было.

Годы войны будто затянуло плотной пеленой — ни вспоминать их не хотелось, ни память сама их не возвращала. Словно ангелы-хранители накрывали своим крылом все моменты того страшного времени, проведённого в партизанском отряде, — милосердно, бережно, навсегда. Не вставали перед глазами сожжённые деревни с чёрными печными трубами, торчащими, как надгробия; не слышался свист падающей бомбы и прямое попадание в землянку; не сжимало сердце горькое понимание того, что многие, кто был рядом, — кто делился последним сухарём, кто согревал в морозную ночь своим плечом, — уже никогда не встретятся ей на жизненном пути.

Будущее тоже рисовалось смутно, словно проступало сквозь мутное стекло. Ведь стоит земле не уродить или Лидии просчитаться с полями — где и что сажать, — и многие уйдут из жизни, так и не узнав до конца, что впереди их могла ждать счастливая пора, что страдания были не напрасны, что за долгой зимой всё-таки наступает весна.

Аллочка росла вполне самостоятельным ребёнком. Дети того времени, несмотря на свой юный возраст, несли своё бремя достойно, ни на йоту не уступая взрослым. Учились, вели хозяйство, добывали еду и готовили её собственными руками — маленькими, но уже знающими цену каждому куску хлеба. Словно понимали своим недетским, рано повзрослевшим сердцем, что для капризов нет ни времени, ни самой возможности их проявлять — война выжгла это право, как выжигают сорняки на поле.

Лидия понимала: рано или поздно ей придётся устраивать свою личную жизнь. Когда-нибудь настанет день, когда нужно будет принимать решение — как жить дальше: оставаться ли под крышей Наталки и Николая, в их тихом, приютившем её доме, или искать другой путь, строить свой собственный уклад, свою, только ей принадлежащую судьбу.

Николай, как и Лидия, приходил домой только переночевать. Часто за целый день не удавалось даже поесть, а после позднего ужина усталость валила с ног — и бывало, засыпали прямо за столом, уронив голову на руки, не донеся ложки до рта.

Но люди — те самые люди, что всегда знают, как надо жить другим, — решили, что вправе распоряжаться судьбами тех, кто живёт под одной крышей. И, как само собой разумеющееся, начали намекать: не по-христиански это, не по-людски — взрослым мужчине и женщине жить в одном доме, не будучи ни роднёй, ни мужем с женой. Негоже. Неприлично. Соседи судачат.

Сначала намекали осторожно, вполголоса, невзначай — то Лидии при встрече у колодца, то Николаю в поле. Потом уже и в открытую стали задавать щекотливые вопросы, глядя прямо в глаза, не отводя взгляда, словно имели на это право.

И Лидия поняла: сложившуюся ситуацию нужно как-то решать. И решать самой.

Вечер выдался тихий. За окном стелился густой синий сумрак, в печи дотлевали последние угли, бросая тёплые отсветы на выскобленный добела стол. Аллочка давно спала за занавеской, во сне что-то тихо бормоча. Наталка ушла к соседке — обещалась вернуться поздно, будто чувствовала, что этим двоим нужно остаться одним.

Николай сидел у стола, крутя в больших огрубевших пальцах пустую кружку. Лидия напротив, сложив руки на коленях, смотрела в окно — туда, где за частоколом едва угадывалась вечерняя звезда.

Молчали долго. Так долго, что тишина сама стала словом.

— Лида, — наконец проговорил он, не поднимая глаз. — Ты же знаешь, о чём люди говорят.

— Знаю, — отозвалась она ровно, почти без выражения. — Мне у колодца уже трижды на этой неделе намекнули. Тётка Параска вчера прямо спросила.

— И мне, — он усмехнулся коротко, невесело. — Только мне-то в поле, при мужиках. Сама понимаешь, как.

Лидия помолчала, провела ладонью по столешнице, словно стирая невидимую пыль.

— Я думала об этом, Коля. Долго думала.

— И я думал.

Он поднял на неё глаза — серые, уставшие, в тонкой сетке морщин у висков, которых ещё три года назад не было.

— Лида, я тебе вот что скажу. Я не юноша, чтобы красивые слова говорить. И ты не девочка, чтобы их слушать. Но жить так дальше — нельзя. Не потому, что люди языками треплют. А потому что… устали мы оба. По одному — тяжело.

Она кивнула — медленно, словно соглашаясь не столько с ним, сколько с чем-то внутри себя.

— Я не люблю тебя, Коля, — сказала она тихо, но твёрдо. — Прости, что так прямо. И ты меня не любишь. Нам обоим это надо понимать с самого начала, чтобы потом не было обмана.

— Не любишь, — повторил он спокойно, без обиды. — А я и не прошу любви. Любовь — это у молодых, которых война не тронула. У нас с тобой другое.

— Что же — другое?

— Уважение. — Он помолчал, подбирая слова. — Доверие. И… усталость одна на двоих. Это тоже немало, Лида. Это, может быть, крепче иной любви.