Жизнь как подарок

Часть тридцать восьмая. Дорога

Часть тридцать восьмая. Дорога

Жизнь шла своим чередом, неспешно разматывая клубок дней. Смена событий начала набирать обороты, словно локомотив, который долго стоял на запасных путях и вдруг рванул вперёд, набирая скорость. Лидию стали посылать на курсы обучения и обмена опытом в сельском хозяйстве — словно признавая наконец её право на будущее. Мир становился всё более понятным, проявляясь, как фотография в проявителе. Казалось, в нём зарождается новая, совсем иная, чем прежде, жизнь — жизнь без оглядки через плечо, без замирания сердца при стуке в дверь. Поступки и мысли становились всё более осознанными, освобождаясь от тумана страха. Всё больше появлялось тепла и уюта в душе, оттаивавшей после долгой, слишком долгой зимы. Лидии начало казаться, что вот, наконец-то, жизнь налаживается, складывается в осмысленный узор.

Она с удовольствием отправлялась в путь, беря с собой только потёртую сумочку и сменное бельё. Садясь в плацкартный вагон, придвигалась ближе к окну и замирала, наслаждаясь видом. Стук колёс по рельсам шептал свою монотонную мантру, убаюкивающую и успокаивающую: всё становится на свои места, можно начинать дышать. Дышать так, как давно не дышала — полной грудью, жадно, не задумываясь, что будет завтра, не оглядываясь на вчера. На то жестокое и беспощадное вчера, что прошлось по её жизни, как коса по траве, забрав всё, что можно забрать. Оставив лишь саму жизнь — голую, ободранную, как усмешку судьбы или издёвку над тобой. Вот, мол, выживи теперь. А сможешь ли вынести и эти потери? А если смогла — что дальше?

Стук колёс успокаивал, нашёптывая свою древнюю колыбельную песнь о том, что счастье будет, что оно уже совсем рядом, за поворотом, за следующей станцией. Глаза Лидии потяжелели, веки опустились, и она провалилась в сон, качаясь в ритме вагона.

Проснулась от резкого толчка — поезд резко затормозил, взвизгнув тормозами. Попадали с полок люди и сумки, раздались вскрики и ругань. Состав замер посреди чистого поля, словно заблудившийся путник.

Лидия посмотрела в окно — за пыльными, исцарапанными стёклами простирались бескрайние поля. Молодая пшеница колыхалась под тёплым дыханием степного ветерка, переливаясь изумрудными волнами до самого горизонта. Небо над полями было высоким, прозрачным, бездонным. Лидия залюбовалась увиденным, почувствовав странное щемление в груди. Красивые поля, щедрая земля... Но училась она совсем другому — агроном по шелководству. Вот где настоящее изящество и искусство! Когда цветёт шелковица, окутывая воздух медовым ароматом, или когда тончайшая, как паутинка, шёлковая нить наматывается на барабан, поблёскивая в лучах света перламутром и золотом.

«Надо будет подумать, куда можно применить свои знания, — размышляла Лидия, глядя в бесконечную даль нивы, где небо сливалось с землёй. — Да и с Николаем надо что-то решать. Или расставаться, или пытаться полюбить. Но как тут полюбишь, если внутри холод, если сердце словно обледенело и не оттаивает... Или вернётся прошлое? То самое, которое навсегда забрало Владимира и счастье с ним, унесло, как ветер уносит осенние листья. А ведь где-то там есть дом, который достался в наследство от его матери. Дом с садом, с террасой, с книгами на полках... И ведь не поедешь туда и не предъявишь свои права, потому что страх — животный, первобытный страх. И не только тот, что война натворить может, превращая города в руины и судьбы в пепел. Но и тот другой — когда за людьми среди ночи приезжал чёрный воронок, и утром соседи делали вид, что ничего не слышали, не видели. И люди старались вычеркнуть из памяти даже воспоминания о тех, кого не стало, стирали фотографии, сжигали письма. Потому что и вспоминать некоторые вещи опасно. Потому что память — тоже преступление».

Поезд вздрогнул и медленно тронулся. Поля поплыли мимо окна, унося с собой мысли о прошлом.

— Олимпиада Ивановна, вы меня не узнаёте? — голос прозвучал негромко, но настойчиво. — Мы с вами встречались в Москве, когда господин Кальман и Владимир Иванович работали по ночам...

Словно голос из прошлого выдернул Лидию из состояния лёгкой дорожной дремоты, вернув в реальность с болезненной резкостью.

— Меня давно уже так не называли, — удивлённо произнесла Лидия, поднимая глаза.

Она смотрела на мужчину, садившегося напротив. Сначала ей показалось, что перед ней совершенно незнакомый человек. Шрам во всё лицо, рассекающий щеку от виска до подбородка. Седые, почти белые волосы. Культя вместо ноги — брючина подвёрнута и заколота булавкой. Она всматривалась, пытаясь разглядеть в этом изувеченном лице что-то знакомое.

— Я водитель, — мужчина показал пальцем вверх, — вернее, был водителем. — Он усмехнулся горько. — Не можете узнать? Так не мудрено. Тогда обе ноги были на месте, да и шрам я заработал не на курорте.

Мужчина подсел ближе, понизив голос, чтобы не привлекать внимание других пассажиров.

— Меня-то арестовали и отправили на тот самый «курорт», — он произнёс это слово с особой горечью. — Позже отправили на фронт штрафником. Там уже и амнистию заработал кровью. — Он помолчал, глядя в окно. — А как Владимир Иванович? Где он?

Лидия вздохнула, и что-то сжалось в груди — старая, незаживающая рана.

— А на Володю я получила бумагу, — тихо произнесла она. — Пропал без вести.

— Значит, и Владимир Иванович попал в эту мясорубку, — с горечью произнёс мужчина, качая головой. — Хороший был человек. Светлый. — Он помолчал, потом спросил осторожно: — Вы не против, если я рядом с вами поеду? Мне на следующей выходить.

— Не против, — тихо ответила Лидия.

— Простите меня, Олимпиада Ивановна, что рану растеребил, — виноватым тоном произнёс мужчина.

— Остыло уже всё, — Лидия посмотрела в окно, где мелькали поля. — Пустота одна осталась. Холодная такая пустота.

За окном стучали колёса, отмеряя расстояние между прошлым и настоящим. Но прошлое, оказывается, всё ещё было рядом — в лицах случайных попутчиков, в неожиданных встречах, в словах, что возвращали туда, где когда-то билось сердце.