Жизнь как подарок

Часть сороковая. Букет осенних надежд

Часть сороковая. Букет осенних надежд

Николай ждал Лидию на перроне, крепко сжимая тёплую ладошку Аллочки. Его пальцы невольно напрягались всякий раз, когда толпа приезжающих и отъезжающих пассажиров накатывала новой волной — боязнь потерять ребёнка в этом людском водовороте заставляла держать девочку ещё крепче.

По дороге на вокзал он остановил машину у придорожного поля, где под осенним солнцем буйствовало разнотравье. Спешно, почти лихорадочно, Николай собирал букет: золотистые головки пижмы, похожие на россыпь мелких солнышек, лиловые соцветия вереска, нежно колыхавшиеся под лёгким ветерком, белые зонтики тысячелистника, словно кружевные салфетки природы, и пурпурные метёлки иван-чая, ещё не утратившие своей летней яркости. Между ними вплелись скромные сиреневые астры и бледно-жёлтые цветки пастушьей сумки — последние отголоски уходящего тепла, упрямо державшиеся среди побуревшей травы.

Раньше Николай не замечал за собой подобных порывов — не только в сборе цветов, но и само чувство ожидания кого-либо было ему мало знакомо. А тут… отсутствие Лидии каждый день вызывало непонятную тревогу и ощущение беспомощности, словно груз неведомых и нерешаемых забот навалился со всей тяжестью, а тебя будто парализовало. И нет ни единого шанса справиться с этой непомерной ношей.

Вокзал встретил их привычной суетой и гулом голосов под высокими сводами. Потрескавшаяся краска на колоннах, выщербленная плитка под ногами, запах горячих пирожков из привокзального киоска, смешанный с ароматом черного чая и едким дымом сигарет. Громкоговоритель надрывно объявлял прибытие поездов, а на табло мигали жёлтые цифры. Деревянные скамейки вдоль перрона хранили тепло сотен ожидавших, а над путями дрожал марево от нагретых рельсов.

Аллочка отсутствие мамы пережила относительно спокойно — школа, домашние заботы и уход за хозяйством не дали возможности окончательно осознать нехватку материнского тепла. И потом, девочка нашла в придорожной канаве котёнка — крохотного, слабенького, с мокрой шёрсткой и жалобным писком. Забота о нём, кормление из пипетки, устройство тёплой лежанки из старого свитера — всё это отвлекало от чувства одиночества, заполняло пустоту, оставленную маминым отъездом.

Наконец поезд, в котором ехала Лидия, с протяжным скрежетом остановился у платформы. Встречающие, словно по команде, сорвались с места и побежали к вагонам — кто-то размахивал руками, кто-то вставал на цыпочки, пытаясь разглядеть знакомые лица в окнах.

Лидия не торопилась. Она методично укладывала в сумку журнал, поправляла шляпку на голове и даже не предполагала, что её будет кто-то встречать. Николай, скорее всего, в сельсовете планирует свои дела на предстоящие работы по животноводству или проводит очередное совещание в своём кабинете — прокуренном, душном, пропахшем махоркой и застарелой пылью бумажных папок. Наталка с Аллочкой в школе... хотя нет, сегодня же выходной — наверное, бегают по деревне с подружками, гоняют мяч у клуба или собирают последние яблоки в заброшенном саду за околицей.

Лидия смотрела в запотевшее окно на спешащую толпу людей и понимала: сейчас, когда основная масса разбредётся по своим делам, она спокойно выйдет на перрон и направится к автобусной остановке. А там уж подождёт рейсовый автобус на Ново-Александровку — тот самый, что отходит в половине второго, трясётся на ухабах и пахнет бензином вперемешку с деревенской пылью.

И тут её внимание привлёк мужчина с букетом полевых цветов, крепко державший за руку девочку. Они стояли чуть поодаль от суетящейся толпы, и что-то в их позах, в напряжённом всматривании в окна вагонов заставило сердце Лидии сжаться.

«Вот и у меня могло быть так же...» — на мгновение промелькнула шальная, почти болезненная мечта.

«Так не бывает», — очередная мысль фундаментально, как гвоздём, вбилась в сознание.

Но когда мужчина повернулся, и солнечный луч высветил знакомый профиль, Лидия не поверила своим глазам. На перроне её ждали — Николай и Аллочка. Аллочка — её продолжение, её смысл жизни, и Николай — человек, возможно, её будущее, если она осмелится в это поверить.

Лидия замерла у окна, прижав ладонь к стеклу. Слёзы предательски брызнули из глаз — так давно она не плакала, как давно не позволяла себе такой слабости! Годы научили держать лицо, не показывать боли, не надеяться. А тут... Она торопливо утерла слёзы тыльной стороной ладони, перехватила сумку и, стараясь не бежать, вышла из вагона.

Аллочка первой заметила маму и кинулась к ней, едва не сбив с ног пожилую женщину с корзиной. Девочка обхватила Лидию за шею, зарылась лицом в плечо, и Лидия почувствовала, как мелкая дрожь пробегает по детскому телу — дочка тоже плакала, только беззвучно, крепко вцепившись в мамино пальто.

Николай застыл в двух шагах с букетом в руках, переминаясь с ноги на ногу. Он то протягивал букет вперёд, то прижимал к груди, словно не решаясь расстаться с этим нелепым щитом из осенних цветов. Губы его шевелились — то ли хотел что-то сказать, то ли просто нервно покусывал изнутри щёку. Наконец он всё-таки решительно протянул букет Лидии — рука его слегка дрожала — и, не дожидаясь ответа, обнял её. Крепко, почти отчаянно, одной рукой прижимая к себе и её, и Аллочку между ними.

Он не хотел отпускать, но и верить, что она его не оттолкнет, боялся. В его объятиях читалась вся та же беспомощность, что мучила его эти дни, — страх потерять то, что только начало обретать форму, имя, смысл.

И Лидия не оттолкнула. Она лишь крепче прижала к себе Аллочку и положила свободную руку на плечо Николая — в этом простом жесте было больше, чем в тысяче слов. Букет полевых цветов, зажатый между ними, источал терпкий аромат осени, прощания с летом и робкой надежды на то, что впереди ещё будет весна.

Дорога домой была долгой и тряской. Машину бросало по разбитой колее то вправо, то влево, колёса то и дело проваливались в глубокие ямы, наполненные мутной водой. Восстанавливать дороги после войны не торопились — не до того было, когда люди восстанавливали сами себя, свои дома, свои искалеченные судьбы.