Жизнь по договору

Глава 8. Возвращение к жизни

Три дня заточения в четырех стенах собственной спальни превратили комнату в кокон из застоявшегося воздуха, тишины и фантомных болей. Полумрак стал моим единственным союзником. Я наблюдала, как полоска света от окна медленно ползет по ковру, отмечая часы моей добровольной изоляции. Стук собственного сердца в этой тишине казался оглушительным – ритмичный, механический, как метроном, отсчитывающий время до момента, когда придется снова выйти в мир.

На исходе третьего дня я, наконец, заставила себя встать. Колени подгибались, а кожа казалась слишком чувствительной к прикосновению одежды. Я подошла к зеркалу. Из зазеркалья на меня смотрела женщина с потухшим взглядом и бледной, почти прозрачной кожей. Это была не я.

Я позволила себе выйти не потому, что боль утихла – она просто трансформировалась, остыла, превратившись в твердый, холодный комок в груди. Прятаться бессмысленно. В мире Дмитрия Корсакова слабость – это брешь в системе безопасности, а я не могла позволить себе быть уязвимой слишком долго. Мне нужно было снова надеть свою маску. Идеальную, дорогую, непроницаемую.

Первым делом я взяла телефон. Пальцы едва заметно дрожали, когда я набирала номер мамы. Я знала этот ритуал: мне нужно было создать алиби для своего исчезновения, чтобы круги по воде не дошли до тех, кто мог бы задать лишние вопросы.

Голос мамы отозвался в трубке звоном дорогого хрусталя и холодного безразличия.

— Ева? Ты почему так долго не отвечала? Я звонила вчера, — в её тоне не было тревоги, лишь легкое раздражение от того, что её график нарушили.

— Прости, мам. Мы с Димой решили устроить спонтанный трип. Горы, плохая связь. Сама понимаешь, — я лгала легко, почти профессионально. Эта ложь была смазкой для шестеренок нашего семейного благополучия.

— О, горы — это прекрасно для цвета лица, — рассеянно бросила она. Я слышала на заднем плане шорох ткани и звон украшений. Она собиралась. — Надеюсь, ты взяла с собой те защитные сыворотки, что я тебе дарила?

Для моей семьи наш брак был не союзом двух людей, а стратегическим объектом. Дмитрий вытащил их из долговой ямы, вернул им статус и возможность смотреть на людей свысока. Я была залогом этого процветания. Мама никогда не обладала талантом к сочувствию; для неё чужие слезы были лишь досадным нарушением эстетики. «Сама виновата» – её универсальный ответ на любую мою боль с самого детства.

Упала? Сама виновата, не смотрела под ноги.

Разбили сердце? Сама виновата, слишком доверилась.

— Да, мам, всё взяла.

— Ой, Ева, меня ждет Вольдемар, мы опаздываем на вернисаж. Димочке привет передавай, будь умницей.

Короткие гудки. Я смотрела на экран телефона, чувствуя, как внутри разливается знакомая горечь.

Я хотела крикнуть ей: «Мама, мне плохо! Я умираю от одиночества в этом золотом дворце!», но слова застревали в горле.

Эта статная женщина с точеной фигурой и амбициями светской львицы никогда не стала бы моей опорой. Она была лишь красивой витриной, за которой скрывалась пустота. Нужно было срочно сменить декорации, иначе стены дома снова начали бы давить. Я набрала Леру.

Через час я уже стояла в центре ослепительного, пропахшего дорогим парфюмом торгового центра. Воздух здесь был искусственным, кондиционированным, но он казался более живым, чем в особняке.

Лера появилась как вихрь – высокая, яркая, в облаке аромата цитруса и жасмина. Она обняла меня так крепко, что я почувствовала ребра.

— Ева! Ну наконец-то! — она отстранилась и впилась в меня своими внимательными глазами. — Где ты пропадала? Я оборвала телефон. Вы с Димой опять что-то не поделили? У него был такой вид на прошлой неделе, будто он готов взорвать половину мира.

Я заставила свои губы растянуться в улыбке. Это была работа мышц, не более.

— Что ты, Лера. Просто Дима решил сделать сюрприз, спонтанный побег от цивилизации. Я была за городом, никакой работы, никаких телефонов.

Лера скептически приподняла бровь. Она знала брата слишком хорошо, чтобы верить в его «романтические спонтанности» без подвоха. Но она также знала правила игры.

— Тебе нужно развеяться. Ты выглядишь так, будто тебя неделю держали на диете из воды и угрызений совести.

Мы переходили из бутика в бутик. Шелк скользил по пальцам, кашемир ласкал кожу, но я чувствовала себя как в музее — всё это было красивым, но чужим. В бутике элитного белья Лера вдруг остановилась у манекена.

— Смотри. Это абсолютно твой стиль.

В её руках оказался комплект из черного кружева, тонкого, как паутина, и дерзкого, как вызов. Оно выглядело почти агрессивно в своей откровенности.

— Порадуешь брата вечером, — подмигнула она. — А то он в последнее время совсем зарылся в свои алгоритмы безопасности. Пора ему вспомнить, что у него дома есть живая женщина.

Я взяла в руки прохладную ткань. Порадовать брата...

Горло перехватило. Если бы она только знала, что за последние три дня единственным нашим контактом была тишина, разделенная толстыми стенами.

Позже, в ресторане на верхнем этаже, мы сидели за столиком у окна. Город внизу казался макетом, игрушечным миром, которым Дмитрий привык управлять. Лера потягивала легкое белое вино, а я ковыряла вилкой изысканное фуа-гра, которое казалось на вкус как картон.

— Ева, я вот всё думаю, — Лера замолчала, крутя на пальце кольцо. — Вы ведь уже два года вместе. Не пора ли... ну, ты понимаешь? Наследники. Диме тридцать один, он не молодеет. Мама постоянно об этом спрашивает, хотя боится лезть к нему напрямую.

Я едва не подавилась. Дети. Слово, которое должно было звучать как обещание, прозвучало как приговор.

Я хотела ребенка. Где-то глубоко внутри, в той части души, которую я еще не успела обложить защитной стеной, жила мечта о маленьком человечке, который будет любить меня просто так, а не по контракту. Но не сейчас. Не с Дмитрием, который видит во мне обузу и обязательство на ближайшее время.

В моем воображаемом будущем, когда контракт закончится, я вижу себя с кем-то другим. С кем-то спокойным. Кем-то, кому я смогу доверять. Я знала, что не смогу полюбить другого так, как Диму – эта болезненная, выжигающая привязанность была уникальной. Но для детей нужна была тишина, а не поле битвы, которым был наш брак.