Жизнь по договору

Глава 20. На странице соблазна

Дмитрий сократил расстояние между нами до опасного минимума. Теперь я кожей чувствовала исходящую от него мощь — ту самую тяжелую, подавляющую ауру власти, которая заставляла целые залы затихать при его появлении. В его личном кабинете, среди этих стен из темного дерева, эта сила казалась почти осязаемой, как статическое электричество перед грозой.

Я медленно повернула к нему голову. Мы оказались так близко, что кончики наших носов почти соприкоснулись. Я видела каждую деталь: льдистую синеву его глаз, едва заметную сеть морщинок в уголках век, безупречную линию его губ. Я слышала, как участилось его дыхание — рваный, горячий ритм, который обжигал мою щеку.

Мир сузился до этой точки. До этого безумного момента, где правда и ложь сплелись в один тугой узел. Я решилась поднять глаза и встретилась с его взглядом — тяжелым, пронизывающим, словно он пытался считать информацию прямо с моей сетчатки. Мы замерли. Время растянулось, превращая долю секунды в вечность, пока губы Дмитрия не изогнулись в едва заметной, почти жестокой усмешке.

— Вчера ты была смелее, — вкрадчиво произнес он.

Этот укол достиг цели мгновенно. Воспоминание о поцелуе на ступенях офиса вспыхнуло в голове ослепительной вспышкой. Я вздрогнула, словно от удара током, и резко отпрянула. Ноутбук, ставший непосильно тяжелым, со стуком лег на кофейный столик.

Я вскочила на ноги, чувствуя, как сердце колотится о ребра с такой силой, что в ушах снова начал нарастать звон. Желание немедленно покинуть этот кабинет, скрыться за тяжелой дверью и сбежать на свой безопасный пятнадцатый этаж было почти невыносимым. Но одновременно с этим во мне проснулось нечто иное — темное, иррациональное чувство, которое я так долго подавляла.

Я смотрела на него сверху вниз — на этого мужчину, который был моим мужем, моим тюремщиком и моим единственным наваждением. И в этот миг страх перед его властью проиграл безумному, обжигающему желанию. Мне хотелось стереть эту торжествующую ухмылку с его лица, сорвать этот идеально отглаженный пиджак и заставить его забыть о кодах, проектах и бизнесе.

— Я пойду. Обед скоро заканчивается, — голос подвел меня, прозвучав тише, чем хотелось бы.

Дмитрий не шевельнулся. Он продолжал сидеть в той же расслабленной позе, но я видела, как напряглись его плечи. Его взгляд медленно скользнул по моей фигуре, задерживаясь на губах.

Я почти вышла из кабинета, намереваясь уйти прочь от этого напряжения, но его ладонь схватила меня прежде, чем я успела сделать и шаг. Я не услышала как он встал, как приблизился так быстро. Его рука была сильной, властной — та самая, которой он привык управлять не только собраниями и сделками, но и людьми. Меня притянуло обратно; я оказалась в его хватке, где каждый вдох принадлежал ему.

Мы оказались лицом к лицу. Его глаза горели так близко, что мир вокруг исчез; остались только мы и тяжелый запах кедра и кожи, который теперь плавился с моим испугом и влечением. В этот миг все предрассудки рассыпались, как хрупкое стекло. Я подняла глаза — и это было сознательное, отчаянное решение: не ждать его следующего шага, а сделать свой собственный.

Мой поцелуй не был робким. Он был не нежный, а требовательный, требующий правды у нас двоих. Дмитрий ответил не мягкостью, а грубоватой, почти яростной страстью: словно пытался выбросить наружу то, что долгие недели держал в себе — раздражение, власть, страх и притяжение. Его губы искали мои, руки — моё тело; в его жестах слышалось одновременно притяжение и провокация.

Он подхватил меня под бедра, и я автоматически обвила его талию ногами — жест, рождающийся скорее из инстинкта, чем из плана. Юбка задралась, но мелочь таяла перед тем вихрем, что накрыл нас. Одним движением он расчистил пространство на рабочем столе: документы, чашка, ручка — всё сдало назад, как заслон. Он убрал ноутбук в сторону и аккуратно, почти механически, уложил меня на массивную поверхность.

Он не церемонился. Пуговицы под его пальцами разлетались, как мелкие опавшие листья; одежда падала, обнажая кожу. Я дернулась от шока, от резкого, болезненно сладкого ощущения настоящего. Его голос, приглушенный, прошептанный у шеи, говорил о запрете и позволении одновременно.

— Не дергайся, — сказал он тихо, но в его тоне не было приказа; был интерес, изучение — как если бы он впервые видел карту неизведанной страны и хотел запомнить каждую границу.

Он осторожно убрал то, что мешало, и снова погрузился в поцелуй. Я тянулась к его рубашке, руки дрожали; пуговицы падали, но ни одино мое приокосновение не был режущим — всё было как в танце, где партнеры уже не боятся быть слишком близко. Его ладони скользили по мне с уверенностью человека, который знает, чего хочет, и не задает вопросов.

Я чувствовала, как пульсирует под кожей каждая клетка; уголки сознания наполнялись неизведанным теплом. Его губы спускались по шее, оставляя тёплые следы; он задержал дыхание, прикусил кожу — едва заметно, но достаточно, чтобы вздрогнуть. Я притихла, приглушая стон, стараясь не выдать нас окружающему миру. Его шепот, обещание, был тих — и в этом шепоте была власть: никто не услышит.

Мы отдались друг другу, не именуя того, что происходило. Это был не инфантильный порыв, а акт, полный противоречий: мести за обиды, признания в слабости, испытания границ. Он двигался бережно и требовательно одновременно, как человек, который умеет добиваться результата и не терпит сопротивления, но одновременно стремится подарить удовольствие. Мне казалось, что он отрабатывает каждое прикосновение, как будто погружаясь в работу — с той же опасной сосредоточенностью, с какой решает вопросы на совещаниях.

Я закрыла глаза и отдалась чувству. Каждое его движение читалось как знание: где задержаться, где усилить, что исправить. Мне не нужно было думать о причинах — только о том, как тяжело становилось дышать, как сердце вырвалось из груди и тут же замедлялось, оставляя после себя тихую дрожь. Он поймал мою руку, положил её на своё тело, направив в нужное место, и сказал — не требовал, не наставлял — «Сама». Это слово было сладким и странным, будто он дарил мне мандат свободы внутри его власти.