Жизнь по договору

Глава 35. Нити и тени

Мартовское солнце, уже не такое холодное, но все еще прозрачное, едва пробивалось сквозь тяжелые шторы западного крыла. В этой части особняка время, казалось, превратилось в густой, вязкий кисель. Но сегодняшнее утро началось иначе.

В дверь тихо постучали, и двое охранников внесли в гостиную огромную картонную коробку. Она выглядела здесь инородным телом — яркая, пахнущая типографской краской и свежим пластиком. Следом вошел Дмитрий. Он был в домашнем — темный джемпер, рукава закатаны, на лице — печать бессонной ночи. Сегодня он работал из дома, и его присутствие ощущалось во всем особняке как тяжелое, давящее электричество.

— Ты просила, — коротко бросил он, кивнув на коробку.

Я подошла и заглянула внутрь. На мгновение у меня перехватило дыхание. Там было всё: радужные мотки мулине, поблескивающие атласным блеском, спицы и крючки, огромные коробки с пазлами на тысячи деталей, алмазная мозаика, картины по номерам, наборы маркеров и даже сложные раскраски-антистресс. Это был целый мир, упакованный в картон. Мой маленький цветной побег из серой реальности.

— Спасибо, Дима, — прошептала я, коснувшись пальцами мягкой шерсти для вязания.

Он молча протянул мне планшет. Такой же тяжелый «кирпич», как и телефон.

— Здесь только кино и пара игр. Никаких браузеров, никаких мессенджеров. Пользуйся.

Я взяла планшет, чувствуя холод металла. Мы стояли совсем рядом. Между нами висела тишина, наполненная несказанными словами и старой болью.

— Ты ведь понимаешь, Ева, — заговорил он внезапно, и его голос стал похож на треск ломающегося льда. — Что всё это — не прощение. Я делаю это только потому, что не хочу, чтобы мой ребенок родился у матери с расшатанной психикой. Твоё предательство всё еще здесь, между нами. Каждая цифра «Ареса», которую ты продала Северскому, выжжена у меня на сетчатке.

Я подняла на него глаза. Раньше я бы начала кричать, доказывать, плакать. Но сейчас я просто чувствовала усталость. Бесконечную, высушивающую душу усталость.

— Дима, — тихо сказала я. — Ты можешь обвинять меня еще вечность. Можешь верить логам, Северскому или своим призракам. Я больше не буду спорить. Это бессмысленно.

Я отвернулась, решив начать разбирать коробку. Эмоции переполняли, в коленях появилась странная слабость. Я потянулась за тяжелым набором алмазной мозаики, но нога зацепилась за край ковра. Мир внезапно качнулся.

— Ах! — вскрикнула я, теряя равновесие.

Я уже приготовилась к удару о пол, но его не последовало. Сильные руки перехватили меня за талию, прижав к твердой, горячей груди. Дмитрий поймал меня в полете, его пальцы жестко впились в мои бока. На мгновение время замерло. Я чувствовала его рваное дыхание у своего виска, запах его парфюма — кедр и горький табак — и бешеное биение его сердца. Или это было мое?

Его взгляд на секунду смягчился. В этой близости не было ненависти — только инстинктивная, первобытная потребность защитить. Но это длилось лишь миг.

— Осторожнее, — хрипло произнес он, резко отстраняясь, как будто прикосновение ко мне причиняло ему физическую боль. — Думай о ребенке, если не думаешь о себе.

Он развернулся и вышел, оставив меня дрожать посреди комнаты.

***

Днем тишину особняка разорвал скандал. Я слышала приглушенные крики в холле, звонкий, надрывный голос моей матери. Дмитрий долго не хотел её пускать, но в конце концов сдался.

Мама ворвалась в мою комнату как фурия. На ней была дорогая шуба, лицо раскраснелось от гнева и холода. Она даже не взглянула на мой живот, не спросила, как я себя чувствую после больницы.

— Ну что, доигралась?! — закричала она прямо с порога. — Посмотри на себя! В какой позор ты нас ввергла!

— Здравствуй, мама, — я села на диван, чувствуя, как внутри воздвигается невидимая стена. Холодная, прочная, непробиваемая.

— «Здравствуй»?! Это всё, что ты можешь сказать?! Дмитрий Олегович — святой человек, он держит тебя здесь, кормит, поит, а ты воровка! Ты предала мужа, который дал тебе всё! Ты хоть понимаешь, что теперь о нас говорят? Семья шпионов! Мне стыдно на улицу выходить!

Она металась по комнате, размахивая руками.

— Ты должна ползать перед ним на коленях, Ева! Вымаливать прощение! Умолять, чтобы он не подал на развод! Если он тебя выставит, ты нам не нужна. Нам не нужна дочь-преступница!

Я смотрела на неё и видела чужого человека. В её словах не было ни грамма материнской любви, только страх за свой комфорт и общественное мнение. Она была частью той же системы, что и Дмитрий, только еще более жестокой, потому что она должна была быть на моей стороне.

— Я не совершала того, в чем меня обвиняют, мама.

— Замолчи! — она топнула ногой. — Даже не пытайся лгать мне! Дмитрий предоставил все доказательства. Просто покайся! Признай вину, может, он сжалится ради ребенка!

Я закрыла глаза. Стена внутри меня стала монолитной. Я больше не слышала её оскорблений, они разбивались о мой внутренний вакуум. Я просто ждала, когда она закончит свой перформанс. Когда она наконец ушла, громко хлопнув дверью, в комнате остался лишь тяжелый запах её дешевых амбиций.

Я выдохнула. Больше боли не было. Только пустота.

Вечером, когда дом погрузился в сумерки, я наконец решилась разобрать материалы для творчества. Это было моим единственным спасением от мыслей.

Я достала наборы мулине — яркие, сочные цвета. Синий, как небо в горах, алый, как закат, изумрудный. Я перебирала нити, наслаждаясь их гладкостью.

***

Раннее утро дышало весенней свежестью, но для меня оно было лишь очередным шагом по скользкой дорожке неизвестности. Сегодня – первый скрининг. Это означало не только возможность увидеть крошечное чудо, бьющееся внутри меня, но и, как я надеялась, первый проблеск свободы. Выбраться из этой золотой клетки, пусть и на несколько часов.

Дмитрий. Он приехал сам. В этот раз без мрачного выражения лица, но и без тени прежней теплоты. В его глазах читалась только ответственность, холодное исполнение долга перед будущим наследником. Я почувствовала, как он старается не смотреть на меня, словно мое присутствие было ему неприятно, но необходимость заботиться о ребенке перевешивала его обиду.