Жизнь по договору

Глава 40. Очередное утро

Очередное утро, затянутое серой дымкой. Техническое оправдание, полученное накануне, не принесло в мою жизнь того облегчения, на которое я так надеялась. Стены особняка по-прежнему давили, а тишина звенела в ушах. На прикроватной тумбе сиротливо лежала незаконченная детская шапочка — символ надежды, которая то угасала, то вспыхивала вновь. У окна пылились законченные картины; на них было много света, которого так не хватало мне самой.

Я тяжело вздохнула и откинула одеяло. Бережно коснувшись округлившегося живота, я почувствовала слабое шевеление — маленькое напоминание о том, ради кого я всё еще держусь. Я уже собиралась встать, когда в дверь постучали. Коротко, не так, как обычно стучит прислуга.

— Входите, — отозвалась я, поправляя сорочку.

Дверь распахнулась, и я замерла. На пороге стояли трое: Настя, Ира и… Дмитрий. В груди всё перевернулось. Радость, испуг, неверие — эмоции захлестнули меня лавиной. Мне хотелось сорваться с места, броситься к подругам, разрыдаться у них на плече, но я лишь застыла, не в силах пошевелиться.

Дмитрий стоял чуть позади них, его лицо оставалось непроницаемым, как гранитная маска.

— Считай это моим подарком на твой день рождения, — сухо произнес он. Его голос эхом отразился от стен, и, не дожидаясь ответа, он развернулся и ушел. Стук его шагов долго затихал в пустом коридоре.

— Ева! Боже, как мы соскучились!

Как только тяжелая фигура моего «тюремщика» исчезла, девушки словно ожили. Они ворвались в комнату, захлопнув за собой дверь, и в мгновение ока я оказалась в их крепких, пахнущих улицей и духами объятиях.

— Давай хоть окна откроем, а то у тебя тут как в склепе, — Ира, в своем репертуаре, тут же бросилась к окну и решительно распахнула тяжелые шторы.

Утренние лучи солнца ворвались в комнату, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Комната мгновенно наполнилась жизнью.

— Ты так похорошела, Ева, — Настя осторожно коснулась моего живота. — Уже сказали, кто там прячется?

— На следующей неделе второй скрининг, там и узнаем, — я улыбнулась, и эта улыбка была первой искренней за долгое время. Я всё еще не верила, что они здесь, настоящие, из плоти и крови.

— Как ты… с Дмитрием? — Ира присела на край кровати, её тон вмиг стал серьезным. — Он всегда такой?

— Он — мой надзиратель, Ир. Человек, который планирует выставить меня за дверь, как только родится ребенок.

— Неужели он так и не верит тебе? — Настя нахмурилась.

— Технически — верит. Цифры доказали мою правоту. Но он не может простить мне Северского. То, что я сбежала к врагу, для него хуже любого промышленного шпионажа.

— Но ты ведь не «бежала»! У тебя был план, ты пыталась всё исправить!

— Северский хорошо постарался, — я горько усмехнулась, вспоминая их противостояние. — Он наплел Диме, что у нас был роман. И не просто роман. Он нашептал ему мерзости, намекнул на мою «особую» близость, на то, как профессионально я умею стоять перед ним на коленях.

— Фу, ну и гад! — Ира возмущенно всплеснула руками. — Как можно верить такому ничтожеству? Слушай, Ева, лучше уж перед Дмитрием на колени встать, — она попыталась разрядить обстановку своей фирменной дерзкой шуточкой. — Он же такой красавчик, на него и смотреть-то приятно, не то что… ну, ты поняла.

— Красавчик, — согласилась я. — Но красавчик, который не знает слова «прощение».

— Хочешь, мы с ним поговорим? — Настя взяла меня за руку. — Мы расскажем ему всё, как было!

— Нет, девочки, даже не думайте. В это лучше не лезть, станет только хуже. Я должна сама найти способ разрушить эту стену.

— Сама? — Ира скептически выгнула бровь. — И чего ты добьешься? Лишишься ребенка и будешь до конца жизни скитаться?

— Я никогда не брошу своего малыша, — я непроизвольно сжала кулаки. — Чего бы мне это ни стоило, я заставлю Дмитрия поверить мне.

— Ну, тогда точно попробуй мой совет про колени, — подмигнула Ира, вызывая у нас с Настей невольный смех.

— Ира! — притворно строго прикрикнула Настя, но тут же улыбнулась.

Мы проболтали еще несколько часов. Девушки напомнили мне, что завтра — мой день рождения. В этой золотой клетке время превратилось в серую кашу, и я совершенно забыла о датах. Они даже принесли подарок, завернутый в яркую бумагу, но строго-настрого запретили открывать его до завтра.

— Нам Кирилл позвонил, — шепнула Настя перед уходом. — Помощник его. Сказал: «Собирайтесь, Дмитрий Олегович ждет вас через час». Мы чуть со стульев не упали! Сначала даже набросились на него с обвинениями, когда он нас встретил, а он только молчал и слушал.

Когда пришло время прощаться, комната снова показалась мне пустой. Но на этот раз в ней остались радость и тепло подруг. Уходя, они пообещали, что это не последняя наша встреча, и что они прорвутся ко мне снова, чего бы им это ни стоило.





Когда за девушками закрылась дверь, во мне словно лопнула какая-то тугая струна. Я не стала ждать, не стала обдумывать слова — просто накинула на плечи шелковый халат и почти бегом бросилась к кабинету Дмитрия. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.

Я застала его у самого выхода. Он уже брал со стола ключи, собираясь уходить, и его суровый профиль в лучах полуденного солнца казался высеченным из мрамора.

— Спасибо тебе… — выдохнула я, замирая у двери. Мне хотелось броситься к нему, обнять, прижаться всем телом, но я сдержалась, скромно застыв у косяка. — Спасибо за девочек.

Он едва удостоил меня взглядом.
— Не за что. Это была разовая акция.

— Дим, пожалуйста… — я сделала шаг вглубь кабинета.

— Ева, не сейчас. У меня много дел, и я не настроен на долгие прощания.

— Прошу, всего пять минут! — я почти преградила ему путь.

Он остановился, и в его глазах вспыхнуло глухое раздражение.

— О чем мы будем говорить? Снова о Северском? О твоей внезапно обретенной невинности? Ева, я уже сложил о тебе мнение. Факты — упрямая вещь, а они не на твоей стороне.

Он злился. Я видела, как тяжело ему дается каждый разговор со мной, словно каждое мое слово причиняло ему физическую боль, которую он старательно прятал за броней безразличия.

— Дим, я люблю тебя. — Эти слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела испугаться их веса.

— Забавно, — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. Только горечь.