Жизнь под углом 40 градусов. Не было бы счастья....

Глава1

Дождь монотонно шуршал по жестяному отливу окна веранды. Этот звук, тягучий и серый, пробирался под одеяло вместе с сырым утренним холодом. Из пазов рассохшихся старых рам едва заметно сифонило. Я потянула одеяло повыше, до самого подбородка, но согреться уже не получалось.

За стеной, в зале, раздался тяжелый, натужный кашель. Валерий просыпался всегда одинаково — с этого сухого, надсадного хрипа курильщика, который подолгу не мог откашляться после сна. Скрипнули старые пружины дивана.

Я глубоко вздохнула и открыла глаза. На потолке дрожали серые блики от капель, стекающих по оконному стеклу. Время — начало седьмого. Пора вставать. Пора надевать привычную маску собранности, учительский строгий пучок на затылке и идти навстречу очередному дню, который не обещал ничего, кроме глухой, привычной тревоги.

Когда я переступила порог кухни, в нос сразу ударил этот запах. Смесь дешевого табачного дыма, сырой шерсти от невысохшей куртки и тяжелого, кислого перегара. Запах угасания нашего дома. Я подошла к окну и с силой рванула форточку. Холодный октябрьский воздух, пахнущий мокрой березовой листвой и остывающей землей, хлынул внутрь, заставив меня поежиться. Я поправила на плечах старый, еще мамин шерстяной жилет крупной вязки и повернулась к столу.

На клеенке сиротливо поблескивал грязный стакан. Рядом — сигаретный пепел, небрежно смахнутый прямо на пол, и недоеденная корка хлеба.

Двадцать пять лет. Ровно двадцать пять лет назад мы, молодые и глупые студенты, расписались в районном ЗАГСе. На мне было простое белое платье, сшитое соседкой, а Валера... Валера тогда казался самым надежным человеком на свете. Выпускник сельхозинститута, новоиспеченный агроном с горящими глазами. Когда мы только переехали в это село, председатель нарадоваться на него не мог. Валеру уважали. Его руки пахли полынью, сухим зерном и свежей пашней. А сейчас от него пахло только дизельным топливом и дешевой сивухой.

Деградация не происходит за один день. Она подтачивает человека годами, как ржавчина старый плуг. Сначала закрылся наш колхоз, пришел крупный холдинг во главе с Лукьяном Машковым — человеком жестким, прагматичным, не терпящим чужого мнения. Валера, привыкший работать на совесть, не сработался с новым начальством, начал спорить, доказывать свою правоту. Машков терпеть не стал — быстро указал на дверь. Валера сломался. Сначала пил «с горя», потом устроился на трактор просто ради хоть какой-то копейки, а измены... Измены начались как попытка доказать самому себе, что он еще сильный, что его еще ценят. Хотя бы женщины из местного сельпо.

Из детской послышались тихие шаги. В проеме двери появился Егорка. Ему только исполнилось восемь, он пошел во второй класс. Заспанный, с вихром русых волос на макушке, он тер кулачками серые, совсем мои глаза.

— Мам... — тихо позвал он. — А чай горячий?

— Сейчас согрею, сынок, — я улыбнулась ему, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Иди умывайся.

Я поставила на плиту старый эмалированный чайник. Вслед за Егором из своей комнаты бесшумной тенью выскользнула Лиза. В свои пятнадцать лет дочь превратилась в колючего, замкнутого ежа. На ней была безразмерная черная толстовка, скрывающая фигуру, а глаза она красила так густо и мрачно, словно пыталась отгородиться от всего мира угольным забором. Лиза даже не посмотрела в сторону зала, где продолжал шуршать и кашлять её отец. Для нее его давно не существовало.

— Лизонька, садись завтракать, я сейчас оладьи разогрею, — предложила я.

— Я не голодна, — резко, не глядя на меня, бросила она. Быстро схватила со стола яблоко, сунула в карман рюкзака и направилась к выходу. — В школе поем.

— Лиза, на улице дождь, надень теплую куртку, — крикнула я ей вслед, но ответом мне был лишь тихий стук входной двери.

Я подавила вздох. Душа болела за детей. Лиза росла в атмосфере вечных скандалов и молчаливой ненависти, а Егорка... Егорка всё еще помнил отца хорошим. Помнил, как папа катал его на тракторе в те редкие недели трезвости, которые случались прошлым летом.

На кухню тяжело, шаркая калошами по линолеуму, вошел Валерий. Ему было всего сорок три, но выглядел он на добрый полтинник. Лицо серое, одутловатое, под глазами тяжелые мешки, на переносице отчетливо проступила сетка лопнувших красных капилляров. Он был в растянутых спортивных штанах и грязной майке. Сел на табурет у окна, тяжело оперся локтями о стол и уставился в пространство мутным, невыспавшимся взглядом.

— Тонь... — хрипло позвал он. Голос его напоминал треск сухих веток. — Чай налей. Голова раскалывается.

Я молча налила в кружку заварку, развела кипятком и поставила перед ним. На столе лежали аккуратно сложенные тетради моих пятиклассников — сегодня предстояло проверять диктанты. Мне хотелось тишины. Хотелось просто уйти в школу, в свой чистый, пахнущий мелом и бумагой класс, где всё было понятно и подчинялось правилам.

Валерий шумно отхлебнул горячий чай, поморщился.

— Слышь, Тонь... Мне деньги нужны. Тысячи две.

Я даже не повернулась к нему. Продолжала резать сыр для бутерброда Егорке.

— Денег нет, Валера. До зарплаты еще неделя. Те копейки, что остались, отложены на школьные обеды Егору.

— Да ты не понимаешь! — он раздраженно хлопнул ладонью по столу, отчего чай всплеснулся из кружки. — На тракторе ремень генератора полетел. Если сегодня не поменяю, Машков меня с потрохами съест. Оштрафует, на хрен, за простой техники!

Я медленно повернула к нему голову. За столько лет я научилась безошибочно отличать его ложь от правды. Когда Валерий врал по делу, он никогда не смотрел в глаза, а его пальцы начинали судорожно теребить край клеенки. Вот как сейчас. Ремень генератора... На прошлой неделе он просил «на масло», до этого — «на прокладки».

— На запчасти деньги выделяет контора, Валера, — спокойно, без тени эмоций сказала я. — Машков за каждую гайку отчет требует. Так что не ври мне. Опять к Любке в сельпо собрался? Или к мужикам в гаражи?