Жизнь вместо смерти

Белые стены

Над ухом пищит монитор. Дарья узнает этот звук из тысячи — он сопровождал долгие часы, что она провела у постели бабули, когда с ней случился инфаркт. Дарья даже научилась не замечать его. Но сейчас звук опять вернулся. Равномерное пищание прибора всего лишь показывает, что всё хорошо, но для неё он звучит как набат.

Она помнит громкий, частый писк, а потом по экрану побежала ровная линия — бабули больше нет. Кажется, что это произошло совсем недавно, словно бы вчера. Она до сих пор чувствует бабулины холодеющие руки в своих ладонях. Она держит их, боясь отпустить, вокруг бегают врачи, пытаются оттащить её. А она не верит, что её самый близкий человек на свете умер.

Дарья помнит, как пришёл Глеб, обнял её, и они стояли в больничном коридоре. Она уткнулась ему в плечо и просто молчала. Внутри было так пусто, что даже не осталось слез. И пусть прошло уже пятнадцать лет, но эта сосущая пустота никуда не ушла.

Дарья решается открыть глаза. Похоже, она упала в обморок и попала в больницу. Она не любит это место. Даже не так — она боится этого места. Слишком много боли, слишком много смертей. Она не может забыть ни одну из них. Каждая оставляет незаживающую рану в её сердце.

Она бездумно осматривает свою палату. Бежевые стены прямо на ее глазах становятся белыми и обшарпанными, а современные кровати — старыми и железными, того ужасно тоскливого болотного цвета. Дарья помнит это. Ей десять. Мать привела ее навестить папу, повторяя снова и снова, что он скоро поправится. И маленькая Дарья верила, не зная, что видит папу живым в последний раз.

Он лежит на кровати в любимой клетчатой пижаме. От густой чёрной шевелюры не осталось и следа — в непривычной лысине отражается одинокая моргающая лампочка. Бровей и ресниц тоже нет, отчего его лицо будто совсем чужое. Остался только знакомый шрам.

— Папа? — шепчет Дарья. — Что с тобой случилось? Ты провёл неудачный опыт и твои волосы сгорели?

Папа — учёный, физик. Дарья помнит, как однажды в его НИИ аспирант перепутал какие-то детали, и рванула лампочка. А папа оказался рядом, и у него осколком рассекло бровь. Он пришёл домой зашитый, заклеенный, но такой весёлый. Тогда он заявил пятилетней Дарье, что он пират, а абордаж вражеского судна прошёл тяжело, но успешно. Она тогда долго смеялась и всё говорила, что её папа — герой и самый лучший пират.

— Конечно, Дашулька. — Папа хрипло и незнакомо смеётся. — Иди сюда, моё солнце.

Дарья осторожно обнимает его. Он непривычно пахнет больницей. Она навсегда запомнит этот запах и ни с чем никогда не перепутает. Папа гладит её по голове, перебирает косички.

— Папочка, а мы тебе мандарины принесли. Мама целых три штуки нашла. Ей тётя одна помогла, когда мама ей что-то сказала.

Мать так и стоит у двери с дурацкой авоськой, в которой лежат мандарины — единственное яркое пятно во всей палате. Она опустила голову, по её щекам текут слёзы. Та маленькая Дарья всё не может понять почему. Ведь папа вот он, лежит, улыбается. Точно-точно скоро поправится. Они ведь мандарины ему принесли! А все знают: мандарины да ещё и не на Новый год — лучшее лекарство. Папа тоже принёс ей один мандарин, когда она в прошлом году болела ангиной. И всё сразу прошло. Вот и папа сейчас съест и сразу выздоровеет.

Дарья помнит тот день почти поминутно, хоть и прошло почти тридцать лет. Они два часа просидели с папой. Она всё болтала, рассказывала забавные случаи из школы. Даже бабулины сказки вспомнила, чтобы папу развеселить. Мать не проронила ни слова. Всё смотрела на папу и молчала. Он тоже на неё смотрел. Тогда Дарья этого не понимала, но теперь знает — они разговаривали глазами, прощались.

Больше мать не приводила её в больницу. А спустя неделю она сказала, что папа умер. Дарья тогда даже не поняла, что случилось. Ещё неделю назад папа был, смеялся, ел мандарины, а теперь нет. И не будет...

К телу её не пускали. Мать решила, что так будет лучше. Он лежал на столе в другой комнате. Туда иногда заходили какие-то люди: папины друзья, коллеги, соседи, да просто знакомые. Мать сидела возле него и плакала. Даже не так, рыдала. Громко, с пафосом. Она это умела. В детстве она ходила в театральный кружок, хотела стать актрисой. Там её и научили делать это красиво.

А Дарья не плакала. Совсем. Слёз не было. Она просто застыла и почти не слышала ничего вокруг. Люди проходили и неодобрительно качали головой, глядя на неё, а мать наоборот трепали по плечу и обнимали. Дарья всё не могла понять, почему папы нет. Ей всё казалось, что если войти в комнату с гробом и обнять папу, то он тут же откроет глаза и засмеётся, обязательно скажет, что просто пошутил над своей любимой Дашулькой...

Бабушка потом объяснила, когда Дарья перестала смотреть в одну точку и молчать, что у папы рак. Что он слишком поздно о нём узнал. Что ничего уже нельзя исправить. Она сказала тогда, что если бы папа узнал о болезни раньше, то его могли бы спасти — врачи успели бы. Но Дарья ей не поверила. Она навсегда запомнила, что рак — страшное слово. И от этого не лечат. Не успевают. Был человек и больше нет.