Жизнеописание оболтуса

Будни журналиста

Субботние обязанности

Утро. Суббота. Редакция. Сидим, дурачимся с Федором. Он манерно закинул ногу за ногу и вставил себе в глаз пробку от пива на манер монокля.

– Вот, Витторио, в понедельник зарплату дадут, – говорит мне Федя, – и превратитесь вы все из голодных талантов в сытые бездарности.

– Действительно, Теодор, – отвечаю я, – существует распространенный предрассудок по поводу негативного влияния значительных финансовых ассигнований на размеры гениальности. Однако, насколько я знаю, вы от зарплаты не отказывались, а, соответственно, будете деградировать синхронно вместе с родным коллективом. Се ля ви, так сказать.

– Отнюдь, Витторио! Практически все вы, жалкие ремесленники, потратите деньги на банальные продукты питания и шмотки. А я предпочитаю приобретать благородные напитки. С такой диетой сытым и бездарным не станешь.

– Туше! Вы меня просто пригвоздили, Теодор! Кстати, а вам не кажется, что ваша оригинальная диета, состоящая из жидких калорий, в перспективе доведет вас до цугундера?

– Ах, Витторио, все по-настоящему талантливые люди – хоть немного, но алкоголики. Я, например, вечером долго не могу уснуть. Так я мастерю «ёршика» и выпиваю. Глубокий сон обеспечен. Отличный рецепт, меня ему в аду черти научили, между жизнями.

– Теодор, простите за амикошонство, но масштабы вашей пагубной привычки выходят далеко за пределы вашего гения. Я хотел сказать, что вы так пьете, как будто у вас писательских талантов – на вагон Достоевских и тележку Гоголей с Гегелями. А между тем редкий зритель не уснет, посмотрев половину вашего сюжета.

– Заблуждаетесь, Витторио. Дело в том, что в таких тонких материях, как телевизионное искусство, вы разбираетесь не более, чем навозный жук в пирожных. Сами тоже не без греха. Давеча мне один небезызвестный оператор рассказывал, как вы в хмельном виде записывали стендап. Ходят упорные слухи, что фразу «тектонические пласты» вы смогли выговорить с восемнадцатого раза. Витторио, я был о вас лучшего мнения!

– А я, Теодор, напротив, в вас никогда не сомневался – сразу знал, какой вы неприятный субъект на самом деле. Так вот, ваши источники бесцеремонно лгут! Это была девятнадцатая попытка. Я считал.

– Вот! А я в подобных состояниях легко начитал бы любой текст. Поэтому не вам меня судить, сударь! В плане журналистики вы – невежа, посредственность, кустарь и блузник. Вот и живите с этим.

– А вот это уже оскорбление, Теодор. От лица всего прогрессивного человечества я заявляю вам, сударь, свой категорический протест!

– Посмотрите, кто-то мальчика обидел! Малыш, скажи, кто это сделал? У меня старший брат – зануда. Я его позову, и он твоего обидчика «зазанудит»!

– Ах вот ты какой! Как почетный представитель творческой молодежи Европы, интеллигенции нашего города и банды своего района заявляю: я больше не стану носить вам фуфырики!

– Бездушный человек! Как вы можете бросить человека в минуты печали, грусти и похмелья? Хорошо, я приношу свои извинения и предлагаю сохранить статус-кво.

– Ничего не имею против.

– Витторио, а вот сам посмотри, разве бывают журналисты-трезвенники? Это же какой-то нонсенс, ошибка эволюции, тупиковая ветвь развития. У нас даже на программе про здоровье все поголовно курят и пьют. А корреспонденты спортивной редакции быстрее всех бегают в комок за бутылкой. А ты видел, какой климат в кабинете ведущего прогноза погоды? Там всегда плюс сорок, обильные осадки, переходящие в возлияния и густой туман от папироски. Кстати, недавно мне подарили отличный армянский коньяк. Я вдохнул его аромат и сразу в голове возникли образы могучих гор и журчащих горных рек. Я буквально почувствовал тепло кавказского солнца и услышал тихий шелест виноградной лозы. А вот у тебя, Витторио, какие ассоциации с коньяком?

– Ну, эээ….

– Понятно, молодой еще. Опыта и поэзии в тебе нет. Что ты в журналистике делаешь – ума не приложу, – Федор разочарованно смерил меня взглядом и обратился к зашедшему в редакцию видеоинженеру. – Михалыч, вот ты – человек, видавший виды. Какие у тебя ассоциации с коньяком?

– Капельница, завершающая запой, – без запинки ответил Михалыч.

– Вот! Смотри, Витторио! Жалкий ты подмастерье! Три слова! А какая в них история, жизнь, страсть, катарсис, драма наконец! А ты мнешься как институтка! Ладно, что просто так сидеть и мечтать? Пойдем хотя бы пивка купим?

– Не имею возражений, Теодор!

– Так, господа, а вы куда собрались? – в редакцию зашла Белла.

Федор вздрогнул.

– Воздухом вышли подышать. Пока все равно работы нет.

– Уже есть. В местной колонии пройдет первый в нашей области женский конкурс красоты. Милицейское начальство попросило осветить. Кто из вас поедет?

Федор сразу отказался.

– Я привык встречаться с женщинами в естественных условиях обитания. В полях там, в лугах, в ресторанах или на дискотеках. А в тюрьме – нет. Вы же знаете, я – человек романтический. Я там обязательно несчастно влюблюсь. И потом буду общаться по переписке, возить передачи, мучиться, страдать и ждать УДО. А она потом выйдет и меня ограбит. Нет, не поеду. Вон, Витю отправьте.

Ну, Федя… Вывернулся. Делать нечего, собираемся с оператором в дорогу. Поехали. Водитель включил шансон, от которого стало как-то грустно. Поезда, мусора, мама, детство, кобура. Как, интересно, у них это получается? Сначала воруют, грабят и даже убивают, а потом поют жалостливые песни про маму, свободу и весну. Может быть, об этих вещах надо вспоминать до того, как совершишь преступление? Разве нет?

Приехали в колонию, охрана пустила на территорию. Ух ты, а девчонки нормальные такие! И не скажешь, что у многих статьи довольно серьезные. Сами себе костюмы пошили, номера придумали. Оператор снимает видео, я беру интервью – работаем. Тут звонит моя девушка. Мы с ней к тому времени встречались всего пару месяцев, поэтому она еще не привыкла к моим неожиданным перемещениям.

– Привет, тигренок, как дела?