Жора, Крузак и Смута

Восьмая глава

Нити судеб плетутся в замысловатый клубок, формирующий цепь событий.

Спустились вниз к реке, собрав внизу плот из плавника, решили сплавиться вниз по реке хоть пару километров, пять за горизонт, глянуть что там. Просто так. Глянули, там тихо и даже на берег выбраться негде. Назад пешком поднялись, по берегу, плот бросили.

Отобедали впроголодь, готовить некогда было, в полуостывшей печи кашу и успели сготовить.

Не очень большое количество высушенных готовых к обработке льняных волокон имелось. Решили сплести канаты, для ткани мало, и станка подходящего нет, а верёвок можно наделать. Пригодятся потом. В плетении верёвок и прошла первая половина дня, разговоры говорили.

Дорога висела над всеми разговорами, сниматься надо, оставаться мало толка. Никак не узнаёшь, что уже поздно, не увидеть в лесополосах летучий отряд, он зайдёт с подветренной стороны и его увидишь в тот момент, когда услышишь. Надо сниматься, уходить, в лес или крепость.

Но город, крепость тоже ловушка, так же как землянки в лесу. Город ловушка осады, а лес есть лес, там опасности другие, дикие.

Отужинали и отдыхать легли, сговорились слушать ночь по возможности. Если и услышать чужих так ночами, когда хруст ветки слышно через изгибы реки, а звуки оружия или храп коней так и через холмы.

Ещё одна ночь упала, ночь новой луны, в мире незаметно, но что-то менялось.

Когда наступают времена исторических потрясений, когда история шьётся на живую нить, все это чувствуют. Это чувствовалось на рубеже девяностых в Империи, это было и в России нулевых. Оно было в воздухе, эта эпоха перемен дышала с каждого газетного клочка, с любого поста в интернетике и с экранов телевизоров. Также и было в 1913—1914, перед войной. Возьмите любого поэта серебряного века, возьмите отсечку по годам и почитайте до и после, тринадцатый год это нечто в русском серебряном веке.

Мандельштам вяжущий слова, как бусы, пишет: «отравлен хлеб и воздух выпит»— ему отвечает Цветаева «знаю всё сгорит дотла и не приютит могила», а фиксирует Гумилев: «Русь бредит Богом, красным пламенем, где видно ангелов сквозь дым».

И в Смуту это всё дышало и пело в природе. Это было время, когда печатные книги только и начали появляться, информационные потоки передавались летописями монастырей, переписываемых подцензурно. И ещё было живо устное предание, старый спор Платона и Сократа об устном слове и письменном работал и в XVI веке, оставались былинные предания и песни, стихотворный рифмованный пересказ событий легче запоминался и точнее пересказывался, вставить в былину неправильную рифму было сложнее. Рифмованный текст больше защищён от взлома и точнее передаёт источник.

Все, кого втянула в водоворот событий Русская Смута, кожей чуяли этот ветер перемен. Никто не ушёл обиженным, все здесь остались и ляхи от Сапеги, Мнишеков и Лисовского. Польско-Литовские диссиденты от своего рокоша зашедшие к нам очистить репутацию кровью, тут остались. И ногаи шагнувшие после Смуты за горизонт исторических событий в небытие пустоты. И шведские претенденты, и астраханские царевичи, и кучумовичи и имя им легион.

Тяжела поступь исторического процесса и неотвратима.

И эту поступь слышно было и в рыбачьем затоне, Жоре и его друзьям, этот страшный барабан бил по вискам и мурашки рисовал на коже. Эта поступь Истории сказала – пора. Пора в дорогу.

Это эпоха логистики по рекам, поэтому собираться в дорогу нужно по реке, по одному из притоков Дона, позднее исчезнувшего в Воронежском водохранилище. По берегам рос корабельный лес, вековые сосны. Ну и обычные леса, лиственные и дубравы. Из этого материала надо было собрать временный плот, на котором можно было пройти пару дневных переходов вниз по течению. Собрать на плоту то имущество, что могло пригодиться на новом месте, продукты прежде всего, крупы и зерно, муку. Куриное мясо и живых коз. Одежду зимнюю, инструмент. А наиболее ценное отправить сухопутным маршрутом на крузаке.

Пять человек с ясным планом действий, собраться и уехать, что может быть проще.

Верёвки для связки плота были, пошли выбирать лес, деревья, что пойдут на плот. Надо иметь ввиду, времени на сушку свежесрубленных деревьев не было от слова совсем. Хромой Иван, плотник, и Николай гребец, два эксперта корабела и мастера выбирали деревья.

-Пойдёт?

-Нет, утонет.

Через десяток минут у другого дерева итерация повторялась. Завершения этому видно не было. Но только со стороны, смысл в выборе имелся, какой-то скрытый от не посвящённых, таинство мастерового человека в выборе материала. Довольно быстро наметили пару деревьев для начала, на брёвна и связующие шесты. Кору тоже собирали для настила. Из этих двух деревьев удалось вырубить четыре брёвна примерно одинаковой толщины в полторы пяди, размер ладони, сантиметров 15–17.

Два других дерева спустили к воде направляющими, и на них уже начали собирать остов плота, стало понятно что-то в системе выбора леса, выбирался примерно ровный, примерно одинаково легкорубкий, чем легче топором, тем легче в воде. Ну и, чтобы далеко не тащить.

За полдня к обеду собрали только начало плота, бревна четыре. Плот будет один, в один ряд, но хитрыми дублирующими связками — как верёвкой, так и крест-накрест настилом брёвен.

Вторая половина дня ушла на рубку ещё пары подходящих деревьев. Оттаскивать к плоту не стали сразу. Вечером плели верёвки.