Жорж, Потопыч и другие

Шишига и Больничный

– Да это просто ужас, а не лак! Ногти как недозрелый крыжовник! – голос был резким, противным.

– Не крыжовник, а «зелёное яблоко», – вторая женщина, наоборот, говорила мягко. – Наверное, последний писк маникюрной моды.

– Не вижу ничего красивого.

Тоне захотелось тоже посмотреть на последний писк, но и она ничего красивого не увидела, потому что было совершенно темно.

– А мне кажется, что миленько, – примирительно сказал второй голос. – Знаешь, как теперь этот цвет называют? Я читала недавно. Вердепомовый!

– Да хоть фильдеперсовый! Что за чушь?

– Ну да, «зелёное яблоко» лучше.

– Нет, чушь – такие ногти. Смотри, ещё и на ногах. На мизинце нарисовано что-то. Цветок?

– На водяную лилию похоже…

Тоня вдруг поняла, чей маникюр обсуждают невидимые женщины. Да, именно так: зелёное яблоко, лилия… Они рассматривают её, Тонины, руки и ноги! А сама она видит только темноту.

В животе неприятно щекотнуло холодком, но испугаться она не успела – в кисти рук врезалось что-то острое. Потом под ключицу, опять в кисть. Эй, вы там! Больно же, чёрт возьми! Что происходит?! Чем это вы тычете в живого человека? Даже не спящего!

Тоне казалось, что она кричит, только отвечать никто не торопился. Первый голос проворчал:

– Вен нет совсем.

Второй успокоил:

– Сейчас катетер закреплю, вот эта венка ничего, кажется. А девушка к нам надолго. Сказали: кома. Молодая совсем… Напомни, сегодня её ещё на рентген надо, и на КаТэ…

Как – кома?

Но ведь правда, всё, что происходит, похоже на больницу. Она лежит на… на каталке, наверное. Дышит через трубку, и эта трубка врезается глубоко в горло, царапает, мешает. Руки чем-то опутаны. А чужие женщины тычут в неё иглами и бесцеремонно обсуждают её тело. Но почему?! Неправда всё, надо просто сейчас встать, или хотя бы пошевелиться, открыть глаза, и тогда они все увидят, что нет никакой комы. Чуть-чуть бы приподняться…

В ушах зашумело, разрастающийся ужас замер на мгновение и медленно перетёк в небытие.

Несколько раз Тоне казалось, что проснуться будет совсем не трудно: она слышала разговоры, чувствовала, как её опять колют, протирают холодными салфетками, на что-то перекладывают, куда-то везут. Она даже видела свет сквозь непослушные веки, если он был особенно ярким. Иногда рядом останавливались врачи, обсуждали что-то коротко и быстро уходили. Трубка в горле по-прежнему страшно мешала дышать, но выплюнуть её, да просто привлечь чьё-то внимание ни разу не удалось.

Наверное, она надолго отключалась, сказано же: кома. Прошёл не один день – дежурные периодически передавали пост при пересменке, но сколько раз? Она никак не могла сосчитать. Знакомые медсёстры не появлялись, а кроме них пациенткин маникюр никого не интересовал, и это было почему-то самым обидным. В такие моменты Тоня чувствовала себя погребённой заживо.

Но сильнее всего угнетала странная рваная амнезия. Тоня помнила и своё имя, и то, что она вела в школе уроки музыки, знала название города, в котором живёт, а дальше – запертая дверь.

Однажды она проснулась от тихого звука, будто невдалеке вздыхает прибоем море. Даже почудилось на секунду, что она сидит на песке и смотрит в чернильную ночную темноту, а Пашка что-то шепчет прямо ей в макушку. И так хорошо, спокойно…

Пропиликал где-то телефон, хлопнула дверь, пробежали по коридору. Наваждение исчезло. Больница. Шумят не волны, а приборы, к которым Тоню подключили, как механическую куклу.

А с Павлом они разводятся. И нечего вспоминать то их первое лето.

Тоня так мотнула головой, что у неё это, кажется, даже получилось.

– Смотри-ка, трубка ей не нравится, – сказал кто-то удивлённо-весело совсем рядом. Голос был мужским. – Ну-ка, ну-ка, слышишь меня? Попробуй открыть глаза. А руку мою чувствуешь? – он взял её за кисть. – Ну, пожми.

Она очень старалась, но веки только чуть дрогнули, да пальцы слабо шевельнулись в его руке. Но мужчина остался доволен:

– Умничка. Полежи ещё пока.

Тоня послушно полежала, но внутри всё звенело от нетерпения и рвалось к близкой воле.

Со второго раза вышло лучше. Дежурный, или кто он там, опять было отмахнулся: «Полежи ещё», но Тоня собрала все силы, чтобы поубедительнее замотать головой, и так захрипела гадкой трубкой, что мужчина бросился её спасать. Без трубки стало просто здорово – и задышалось нормально, и протянутый палец она уверенно сжала, и даже немножко глаза приоткрыла.

Открыла глаза – и рассмотрела своего спасителя. Оказался он среднего роста, средней комплекции и возраста тоже среднего, а одет был в обыкновенную сине-зелёную медицинскую форму – хлопковые штаны и рубашку. И всё бы было в нём средним и обыкновенным, если бы не борода. Борода была заплетена в настоящую косу! Как у древнего викинга!

Тоня так засмотрелась на косу, что забыла проверить, не разучилась ли разговаривать.

– Ну что,– бородач быстро заглянул в карту, лежащую рядом на тумбочке, – Романцова Антонина Андреевна, здравствуйте. С возвращением.

– Здравствуйте, – Тоня обрадовалась: говорить получилось! – А вы кто?

– Я кто? – он насмешливо хмыкнул, а Тоня смутилась: ну что за дурацкий вопрос! – А я здесь работаю, больничным. Но ты, Антонина Андреевна, можешь обращаться ко мне по-простому: Чур. Меня так раньше звали, ещё до казённого дома.

Тоня прикрыла глаза. В голове всё ещё шумело. Как он сказал? «Больничный Чур». М-да.

– Так, больная, смотрю, рано тебе ещё болтать, устаёшь быстро. Полежи спокойно. Только не засыпай пока, хорошо? А то опять… И с этим осторожно, – он кивнул на провода, – руками не больно размахивай, аппаратура не из дешёвых. Утром консилиум решит, переводить тебя в палату или попридержать.

– Подождите! Подождите, пожалуйста, – Тоня попробовала приподнять голову, но получилось плохо, и в ушах опять зашумело. – Расскажите, где я, что со мной? Ну, пожалуйста. Вы же всё знаете, наверное.