Журавль моих снов

Глава 7

Глава 7. Пустота

Матвея арестовали вместе с его дружками в тот же вечер. Тима и Костяна отпустили через день. Против Гордеева возбудили уголовное дело. Долгий процесс, о котором будет судачить полгорода, закончится сроком и тюрьмой, потому что еще до суда Матвею исполнится восемнадцать.
После того страшного дня я вдруг окунулась в пустоту. Утонула в ней или лучше будет сказать – растворилась. Я сама стала пустотой без теплого Яшиного взгляда и его улыбки. Где бы ни находилась, сколько бы ни собралось вокруг людей – вокруг меня было пусто, пусто. Пусто.
Без глубокого, ровного голоса Яши я узнала тишину. Не обычную, а ту, что существует, когда мир полон звуков. Одиночество. Несмотря на то, что рядом появилось много сочувствующих и тех, кто пожелал стать другом. Среди них были и те, кто прикрывал ложным участием любопытство или злорадство.

– Жур сам виноват.
– Заладил свое: кира-кира…
– Не мог, что ли, заткнуться?

Парни оправдывались на уроке истории, на который пришли директор, завуч, следователь по делу Гордеева.
Каждый со своего места, мальчишки добавляли по несколько слов или фраз, и понемногу вырисовывалась картина того, что случилось.
Все началось на большой перемене, когда Матвей потребовал у ребят, толпившихся в фойе, назвать самую красивую девушку в школе. Они отвечали то, что хотел услышать Гордеев, – Оксана Вериль.
Все, кроме Яши.

– Матвей не в себе был.
– Зачем он начал его провоцировать?
– Всем же было это видно.
– А Жур свое: Кира! Кира!

Сцену в фойе прервал звонок на уроки.

– И улыбку свою идиотскую мог бы ненадолго выключить.
– Она для Матвея что красная тряпка для быка…

Сцена продолжилась после уроков, когда опустела школа.
Во дворе, рядом с мусорными контейнерами...

Через три дня после случившегося я узнала, в какой больнице лежит Яша и пришла его проведать, но вдруг услышала, что накануне утром он пропал.
– Как?! Ну вот как?! Такой долговязый парень, с переломами и сотрясением, мог исчезнуть из больницы?!
Впервые я нападала на взрослых, не сдерживаясь и выкрикивая в растерянные или жалостливые лица истязавшее меня чувство вины. Что опоздала. Не пришла раньше. Была холодна. Без причин постоянно сердилась… Хотя если бы пришла раньше, разве это что-нибудь изменило бы?
– Мы не знаем, деточка, никто не знает, – успокаивала меня сердобольная санитарка после того, как мне дали успокоительное, и оно подействовало. – Никто не знает, – повторила она, поглаживая по спине. – К нему как раз отец пришел, а палата пустой оказалась. Только окно распахнуто настежь. А этаж-то четвертый. Ни пожарной лестницы рядом нет, ни карниза поблизости. Здесь уже и милиция побывала. И следователи вопросы задавали. Все впустую. Да когда они приехали, отца того парнишки в больнице тоже больше не нашли.

Я стала искать двор, где жил Яша, не особо надеясь узнать больше милиции. Внутри меня была пустота. Сердце не удержалось в груди. Осталось на школьном дворе. Затерялось в пыли среди мелких камней и разбитого асфальта. Или у контейнеров в траве, что была забрызгана кровью. Не знаю, где. Но внутри меня зияла пустота. Казалось, я смогу ее хоть немного заполнить, если окажусь поблизости с тем местом, где жил парень, который, исчезнув, невероятным образом остался в моих мыслях, снах, в видениях наяву. Яша Журов.
Почему теперь мне нравились его фамилия и имя?
Прозвище Жур? Еще больше – Журпластырь Ивлевой.
Нравилось повторять эти слова вслух, пытаясь услышать в их звучании отголоски глубокого взрослого голоса?

В наших редких с Яшей разговорах проскальзывали упоминания магазинов, Детского парка, нескольких улиц. Преодолев глубокие арки дворов, я направлялась к лавочкам, на которых теплыми вечерами сидели бабушки и от нечего делать следили за всем вокруг, обсуждая жильцов. Особенно тех, кто недавно переехал и кто не похож на остальных. Или внезапно исчез.
Скромная улыбка и вежливые приветствия помогли мне познакомиться с Риной Михайловной, Елизаветой Сергеевной и беззубой Наташкой, стыдливо прикрывавшей сухой ладонью рот, но оказавшейся самой болтливой из трех старушек.
– Исчез! – начала она, с подозрением щуря глаза. – Вышел из дома и больше не вернулся. Все вещи в квартире нетронутыми остались.
– Зато он Софку на деньги не обманул, – вступила в разговор Рина Михайловна. – На столе лежали. За целый месяц квартплаты.
– Странный он был, нелюдимый. При этом улыбался всем, – махнула рукой Елизавета Сергеевна. – Чего мы ему сделали, чтобы он нам все время улыбался? И сынок его такой же...
Бабушки на лавочке говорили об отце Яши.
Выходило, что Журов-старший покинул квартиру в тот же день, когда сын исчез из больницы, и больше их никто не видел. Ни отец, ни сын в гости к себе никогда не приглашали, ни с кем из соседей близко не общались, появились из ниоткуда в начале учебного года и исчезли в никуда. А вещей в квартире нашлось совсем немного.
– Обувь у них была заграничная. Дорогая. Софке за просто так досталась, – сообщила Рина Михайловна. – Только ее мужу не подошла – велика. Они ему как лыжи.
– И что? – вскинулась Наташка. – Он в этих «лыжах» вчера в магазин ходил. Газеты в носы ботинок насовал и ничего, говорит, носить можно.
– А ты кто, девонька, будешь? – спохватилась Елизавета Сергеевна.
– Подружка молодому?
– Бросил он тебя? – посетовала Наташка, а потом прищелкнула языком сквозь дыру в зубах. – А я говорила, таким улыбчивым доверять нельзя.
– Милиция их обоих искала, – кивнула, соглашаясь, Рина Михайловна.
Так мои поиски, заведомо обреченные на неудачу, закончились ничем.

Последние школьные недели прошли словно в тумане.
Людка вдруг перестала быть Людоедкой и прекратила все ухмылочки в мою сторону. За ней притихли другие девчонки. И парни тоже.
Весь класс притих после случившегося, и стало слышно Степу. Никому больше не хотелось видеть, как пар валит от его щек или разглядывать кончик носа историка.
Только Соня так и не сказала мне больше ни слова. Даже не смотрела в мою сторону. Она осталась сидеть на последней парте. Ей оттуда ничего не было видно, но Стешкова отказалась поменять место. Тогда к ней пересел Жорка. В тишине предэкзаменационных контрольных работ было слышно, как он диктует Соне условия заданий.
Юлька на него тогда очень обиделась. Они расстались перед Последним звонком.
На выпускном я дождалась окончания торжественной части и, незаметно выскользнув из актового зала, пошла домой мимо Детского парка, где давно не было видно Маринки с малышом.
Шла и думала, что моя школа, а вместе с ней и задержавшееся в душе детство закончились в тот миг, когда Соня закричала: «Яшу твоего бьют... Яшу!»