Журавлиный след

1. Мыльня Жабавы

Вдоволь пара, вдоволь берёзовых веников и студёного кваса было в мыльне[П1] Жабавы Дагоновны. Бренчали ольховые гусли, гудели камышовые сопелки, сам собой подливался в опустелые кружки прохладительный напиток, клубился пар, суетились то меж великанами-берендеями, то меж коротышками-лесавками услужливые банные трудяги, заговорчески скрываясь за папоротниковыми веерами, меняли желуди на самоцветы хитрые белки.

Не сыскать по ту сторону калинового моста места веселее, места пьянее и многограннее. Ни под солнцем, ни под луной нет второй такой хозяйки, как душенька Жабава. Все рецепты, все сплетни знает, веники сама вяжет, травы колдовские собирает, музыкантов самых умелых отбирает. Всё для гостей, всё для их удобства. Но если чем-то насолить милостивой владелице – ничего, кроме десятка кругов на водной глади, не станет напоминать об обидчике.

Не сыскать по ту сторону калинового моста места, где стираются ранговые границы меж могущественными и посредственными. Не брезгуют многоголовые змеи чокаться пенными кружками с мелкорослыми боровичками, не стесняются делиться задушевными байками шишиги с юными виями, чьи веки и до колен не достают.

Пар скроет лица, вода смоет стыд, жар прогонит недопонимания. Рыжие, чернявые, русые или полностью седые, от мала до велика, щедрые и скупые, все стремятся посетить заведенье болотной барыни.

– С гуся вода, а с летавца худоба! – подливали воды на камни банники.

– С гуся вода, а с бабая худоба! – скребли змеиные спины обдерихи[П2] .

– С гуся вода, а с полкана[П3] худоба! – усердней прочих размахивали вениками домовые, лесные, наземные, подземные духи на полставки или те невезучие смертные, что ненароком перешли один из мириады калиновых мостов.

А меж тем болтают, обсуждают последние из сплетен, что приносят в заведение сороки и синицы, зяблики и воробьи. Крайний слух, что никак не желал оставлять умы и сердца лесных и степных, водяных и подземных – был слух о свадьбе во дворце полудня, что из пышного праздника превратилась едва ли не в печальные поминки. Похитить суженого царевны – не рассказать плесневую басню, не плюнуть через плечо. А похитить суженного умалишенный Ланы, что отсекала руки тех, кто тянулся к золотоносным посевам – вершина неистовой нехватки жизнелюбия!

– Говорят второго такого личика, как у муженька той самой Ланы не сыскать ни под солнцем, ни под луной, – шептали банники.

– Заморский королевич не иначе! – соглашались обдерихи. – Глаза что чернильные нити, волосы что сажа, стан что ивовая ветвь.

– Сороки болтают будто в землях, где лягушкам воздвигают золотые храмы, он не царь и не князёк, а целый бог… – перешептывались невезучие смертные.

– Болтают много, смыслют мало! – встревала в разговор распарившаяся рысь.

– Не говорите, чего не знаете, – советовал прекрасный змей, любуясь собственным отражением в запотевшем зеркале. – Уверен, что лицом он простоват, а в голове кисель киселём.

– Полевой царевне повезло! – утверждали пёстрые глухари, пересчитывая мокрые перья. – Видать подслеповатый кур[П4] подвенечное чудище унёс. Не разглядел как следует колдун чудной. Будут теперь глаза да когти суженного-ряженного в лесу мох кормить.

Гости перебивали работников, высказывая всё более и более странные возможности. Работники с особой прытью поливали, стегали вениками и окуривали паром, перемывая аспидам чешуйки, зверям шерстинки, а полуднице и её жениху косточки.

И не было б печали, не было бы горя, лилось бы веселье через край до первых петухов, до ясного рассветного всполоха, продолжали бы делиться сплетнями могущественные чародеи и мелкие чародейчики. Но вдруг с яростным гулом распахнулись дверцы, позволяя благовонной дымке рассеяться у лесных корней.

На пороге банного притона показалась новая гостья. Зловещий силуэт с всклокоченными волосами и мерцающими серпами замер в залитом свете проёме.

Смолкли струны, попадали на пол сопелки, перестали змеи чокаться с боровичками. Обратили гости взоры в сторону вошедшей, не самым любезным тоном велели вернуть пар в избу, велели снять сапожки, а лучше вообще провалиться сквозь землю. Слыханное ли дело без стука врываться, без совестных терзаний распускать священный жар! За каждый его клубочек червонцами и самоцветами заплачено! За каждую капельку водицы на камушки пролитой по шапке-невидимке отдано!

Но молчала лохматая невежда, отбила полетевшую в её строну кружку кваса золотым серпом, и голосом, что более напоминал ветер над могильной степью. сказала:

– Жабава… Где Жабава?.. – утихали недовольные роптания, но ответ на смену им не приходил. – Где Жабава?! Зовите её, змеи! Зовите её, жабы! Жабава! Жабава!

Всполошились, вскочили, заметались гостьи-чародеи. Знакомы каждому здесь были возгласы умалишенной Ланы. Нет девицы свирепей, нет невесты обиженней, всё её серпам ни по чём, всё разбитое сердце обратит в алый рой лоскутов.

Степная царевна, чей рассудок окончательно помутился из-за постигшей неудачи, не получив ответа стала без разбору рассекать то, что попадало в вихрь наточенных лезвий. Продолжала приказывать позвать Жабаву, приказывать не стоять на пути!

Убегали прочь аспиды, медведи и коты, проклиная избалованную царевну, прикрывая срамоту берёзовыми вениками и дубовыми чашами. Уклонялись от гнева разошедшейся Ланы, осыпали её проклятиями, как она их опилками и свистом рассечённого ветра. Укрывались банные работники под скамьями и за пышущими жаром камнями, а те, что дорожили возможностью трудиться до ветхости костей, бросились наверх, бросились искать справедливость у хозяйки.

Многое слыхали стены банные, многим сказкам свидетелями стали, но безбожный гул, треск и взвизги людоедов впервые скользнули в мышиные щели. Полудницы походят на наполненный горячим солнцем чан. Кипит, рвётся на свободу испепеляющий костёр!

От искаженного лица Ланы воротилы взгляды, точно пыл его сулит чуму и несварение. От искр глаза обращались пеплом кружившие тут и там берёзовые, дубовые и эвкалиптовые листья, мокрые перья и клочки волчьей, рысьей шерсти. Из благовонного притона мыльня Жабавы обращалась в груду посечённых стен, разбросанных камней, обгорелых веников и перевёрнутых скамей. Не могла прийти в себя царевна полудня, не могла совладать с силой, утихомирить смертоносные руки. Вгоняла серпы в колоны с ликами рыбьих старцев по самую рукоять, а после вынимала их легко, будто пучок юной репы.