Журавлиный след

3. Жених в ледяном плену

Женихов похищали с завидной периодичностью, но все те содрогатели девичьих сердец были любезно околдованы зельями забвений. Все они трагично помалкивали, когда кто-то интересовался опытом их плена, в тот час, как Таир был вынужден лежать на пуховых перинах и вспоминать неугомонную чреду событий, что опутывала его жизнь с тех пор, как чёрт Хитросплетений дёрнул искупаться нагишом.

Старшие братья нередко рассказывали Таиру истории дядюшек и дедушек, друзей и приятелей у которых девицы похищали одежды, тем самым вынуждая вступить в брак. Но всё то были смертные девы, которые ничего кроме верности до гроба предложить не могут. Его же одежду похитила царственная особа, с ослепительным приданным в виде неиссякаемых посевов чистого золота. Таир не знал радоваться ему или горевать, ведь не сочинили ещё сказки о счастливых брачных союзах меж земными и воздушными чародеями.

Белое солнце призрачными лучами пронзало светлый зал. Таир наблюдал за раскачивавшейся бахромой, прислушивался к скрежету сквозняков, думая о том, что не было холодное место похоже ни на один дворец, хижину, лесную поляну или шатёр бродячей труппы, где он имел привычку открывать глаза. В воспоминаниях восставали залы полевого дворца, освещённого сотней огней, бугристые полы которого были устелены сухими травами, а крыша походила на дно соломенной корзины.

В тот листопадный вечер, когда грибные дожди неугомонно моросят, полудницы и полудники так яростно водили хороводы, так громко топали ногами и высоко прыгали, что привыкший к неспешным поклонам и грациозным взмахам крыльев Таир едва не переломал ноги, едва не выкрутил руки, когда невеста внезапно выхватила его из кружащей толпы. Алыми и желтыми огнями мерцал степной дворец. Бубны, флейты, колёсные лиры и басетли гудели так громко и всеразрушающее, что журавель не был уверен празднует полуденный народ свадьбу или же готовится к войне.

Возглавляла сардоническое пиршество степная царица или же барыня полудня, в свете которой Лана могла показаться робкой ромашкой, хрупкой синичкой или россыпью кружащих лепестков садового деревца. Пугающе высокая, царица взирала на детей своих и слуг, на гостей, торговцев, скоморохов и особенно на дочь и её жениха.

Таир чувствовал, что хоть не препятствовала венценосная мать дочери, но ей самой он пришелся не по нраву. Неведомо откуда появился и сразу обручился. Не будь он мил с Ланой, не будь учтив и вежлив – попотчевала б великая полудница степи и поля птичьим прахом.

– В царстве я степном вольна, во дворце своём вольна, а в сердце дочери не вольна… – недовольно шептало всё её необъятное великолепие в тот безумный вечер.

Таир не был уверен гудит его голова из-за того, что лохматые бестии несли его сквозь тучи и туманы, над кронами лесов, или же оттого, что невеста закружила, завертела его, как простого воробья, а от переизбытка чувств после едва не убила об стену. Алая юбка её развевалась подобно воинствующему стягу, а золотые серьги давали пощечину всякий раз, как она вновь притягивала жениха к себе. Таир потёр щеки. Красотой и утончённостью журавлей восхищается и Та, и Эта сторона. Журавлей осыпают дарами и желают прикоснуться к перу крыла на удачу и на Той, и на Этой стороне. Юный чародей любил обращенное к себе восхищение, обеспечивал им сытую жизнь, а потому не хотел его терять, не мог позволить роскошь вроде шрамов.

Нелепо верить будто что-то под луной происходит случайно. Разве оставляют ослепительные красавцы зачарованную рубашку у всех на виду? Разве позволяют многовековые чародеи похитить особую вещицу случайной прохожей будь она хоть пастушка, хоть царевна?

Не родился ещё ни под солнце, ни под луной скоморох, что сумеет вздыхать и охать более трагично. Сотни лет усердного шлифования нехитрого таланта, и вот не только в сердце смертной девы распустились цветы обожания. Впрочем, сейчас Таир не был уверен, что мастерство вздыхания поможет распутать чудной клубок.

Он не очнулся в подземелье, в паутине из цепей и кромешного мрака, а значит вполне позволительно допустить, что похититель не собирается сварить из его печени и рёбер приворотную похлёбку. Он не проснулся от маниакального взгляда в золочённой клетке, а значит никакой полоумный поклонник не заставит его плясать день и ночь, ночь и день, пока ноги не истекут кровью.

Соорудив из подушек и одеял нечто на подобии птичьего гнезда, Таир стал размышлять о том, где допустил ошибку, где просчитался. Он почти признал правоту заносчивого братца, что уверял будто из достоинств у Таира исключительно внешность, но никак не ум стратега, когда вдруг заскрипела исполинская дверь и в комнату неуклюже протиснулся сутулый жердяй[П1]. Жилистая, тонкая тварь волочила позади собственные руки, протяжно дышала, опаляя взглядом горящих пустотой глаз, двигаясь в сторону Таира.

Испугался журавель, забился, заметался, спрятался под одеялом и мысленно клялся больше никогда в жизни не брать добавки. Клялся держать посты и быть скромным на пирах, отдавать лакомства нуждающимся, а самому довольствоваться кипяченой водой до следующей весны. Доносились до него некоторые слухи о том, как расправляются берёзоподобные чудища с неугомонными чревоугодниками – потрошат и коптят, развешивают по ветвям и любуются, как живописью мастера.

Неужто канатоходцу, о котором среди смертных ладно слагают песни, суждено завершить странствие, упиваясь дымом жердяевских коптилен? Похвастаться праведностью Таир не мог, но и достойного для великогрешника веселья испытать не удалось. Долги и шутовство – сказка о его жизни. Разве подобное увенчивается потрошительным финалом? Но не пленителем оказался бледный страж лесного сердца, а прислужником.

– Некоторое время я вам буду служить, почтенный барин, – жердяй неспешно, как ленивый оползень снял голубой колпак с белыми подворотами, а после ещё сильнее согнулся и будто ветер на поле брани прошептал: – Служить верой и правдой… Просите меня о чём только душа пожелает… Всё для вас сделаю… По-всякому услужу…