Журналист Танго с дьяволом

пролог

Эту командировку нельзя было назвать особенной, но именно она стала последней. Последней в том смысле, в каком последним бывает вздох — ещё не конец, но уже предчувствие конца.

Всё как всегда: аэропорт, названный в честь него и выстроенный когда-то по его эскизам. VIP-зал, где каждая линия изгиба говорила о вкусе хозяина. Вечерний рейс в Москву и двое провожающих — первый заместитель и водитель, самые близкие в личном пантеоне.

В голове роились слухи, годами собираемые в коридорах администрации Касум-Манцыйска, — о деньгах, о здоровье, о женщинах. И главный, сродни боли от почечного камня: что засиделся и забронзовел — превратился в памятник самому себе.

Раньше уставал иначе — усталостью завоевателя, сгибающегося под ношей трофеев. Теперь изнеможение тоньше и глубже: изнутри поднималась физическая тревога, смешанная с внутренней дрожью — тихой, но постоянной, как гул трансформатора в подвале сознания.

И ещё кое-что новое: третий десяток в статусе Губернатора — на пике власти в Касум-Манцыйском автономном округе. Возраст, когда уже не строишь планы, а подводишь итоги. Будущее перестаёт манить — прошлое начинает дышать тебе в спину, горячим, неотвязным дыханием.

VIP-зал был его любимым детищем. Будучи бывшим строителем, он педантично вникал в каждую деталь: от мрамора полов до изгибов кресел. Делал для себя. Чтобы приезжие иностранцы, ступая на эту землю, сразу чувствовали вкус и размах хозяина. Чтобы столица округа начиналась с этого порога. С его порога.

Уже давно его ближний круг сузился до двух теней, которые и сейчас сидели у журнального столика, не глядя друг на друга, как два часовых, отслуживших свою вахту.

Кресло создали исключительно под форму его тела. Опустившись в него, к нему немедленно скользнула официантка — в фирменной короткой юбке, с ногами, названными им когда-то «взлётной полосой», и с бюстом, выставленным как витрина его могущества. Без слов поставила перед ним поднос: хрустальный стакан коньяка, несколько бутербродов с чёрной икрой, тонкие дольки лимона — ритуал, отточенный до автоматизма.

Коньяк также был его собственным — сорт, который заказывали только для него. Дорогой до неприличия, эксклюзивный до безвкусия.

Первый глоток — и блаженная волна разлилась по венам, смягчила затвердевшие мышцы. Алкогольная нега накрыла — как согласие на собственную капитуляцию.

У ног стоял саквояж с последним траншем: тугие брикеты евро. Не взятка — так, подарочек. Настоящая взятка, отданная ещё полгода назад за продление губернаторского срока, весила бы десять таких чемоданов. Эти деньги — для челяди. Тех, кто смазывает нужные узлы, шепчет на ухо и гасит ненужные слухи об усталости и пошатнувшемся здоровье.

Взгляд, затянутый коньячной плёнкой, уловил движение на плазме. «Россия 24». Бегущая строка…

Маленькая полоска новостей ударила словно нож под рёбра: «…Президент РФ согласовал на пост Губернатора КМАО кандидатуру Ш.К. Рой…»

Мир закачался, поплыл в лихорадочном бреду. В висках забил набат — колокол по отбойной скобе. К горлу подкатил горячий ком, дыхание спёрло, грудину сдавило.

Ш.К. Рой! Ш.К. Рой! Ш.К. Рой! Буквы складывались в имя, а имя — в нож. Кто? Откуда? Почему?

Спазмы сводили диафрагму, не давая дышать и сосредоточиться. Имя повторялось и повторялось, разрывая череп.

Внезапный телесный слом и смертную маску с остекленевшим взглядом вместо лица тут же заметил первый заместитель Мойше Лазаревич Изогнутых. Резко вскочив, рванулся к Губернатору. Сердце ёкнуло: удар? инфаркт? подавился? Рука взметнулась для похлопывания по спине, губы сформировали беззвучное «Тихон Тяжлович» — но застыл в полушаге, как вкопанный.

Потому что увидел в глазах Патриархова пустоту, похожую на трупные пятна, — ту самую, что возникает в сознании в тот миг, когда человек увидел саму смерть.

Рука Патриархова взметнулась вверх — неловкий, резкий жест, попытка остановить саму реальность. Голос, хриплый от только что пережитого спазма, звучал чужим:

— Мойша… Ты видел?

Палец, дрожащий, как в лихорадке, тыкал в телевизор, указывая бегущую строку.

— Кто это… Рой? Ты её знаешь? Скажи, что знаешь…

Изогнутых машинально впился взглядом в экран. Прочёл. И в сознании что-то коротнуло.

Он был первым заместителем не за красивые глаза — двадцать лет служил в тени этого человека и настолько сросся с его жизнью, что стал её отражением. Друг? Да. Брат? Возможно. Заложник — точно. Вся карьера и сама жизнь были вплетены в биографию Патриархова так плотно, что оторвать означало истечь кровью.

Именно поэтому он всегда оставался холоднее своего шефа. Эмоции были расчётной валютой, а происхождение диктовало не доверять судьбе, а просчитывать её на десять ходов вперёд. Удача сопутствовала ему, ведь он обладал умением выслеживать её и подчинять своей воле.

Сейчас молниеносно оценив масштаб катастрофы. Сорок процентов доходов Российского бюджета текли именно отсюда, из КМАО. Если Краснодарский край был житницей, а Камчатка — рыбным цехом, то газ и нефть были кровью и нервной системой всей государственной машины. И эта система дала сбой.

Дело не в отставке. Речь шла о крахе целого миропорядка, сложившейся экосистемы, где Изогнутых был не обычным винтиком, а ключевой шестернёй, обильно смазанной и бесшумной.

Он заговорил — не столько чтобы успокоить Патриархова, сколько чтобы собственными словами запустить мозг и вырваться из паралича информационного шока. Звук собственного голоса стал первым действием, чтобы начать думать, затем действовать и выживать.

— Тихон Тяжлович, дышите. Просто дышите, — говорил он мягко, почти по-медицински. Внутри же всё сжималось в ледяной ком.

— Шатана Крововна Рой. Человек с аппарата Президента. Официальный лоббист в Государственной Думе от газового монополиста «ГазНефтьХолдинг».

Он знал её. Вернее, знал о ней. Серый кардинал в юбке. Та, что никогда не светилась в новостях, но чьи докладные записки ложились на стол первым лицам. Кто филигранно умела провести через Думу любой, самый неподъёмный законопроект, если за ним стояли интересы «ГазНефтьХолдинга».