Журов

1

Глава 1

1.

Александр Журов сидел на подоконнике, прижавшись спиной к холодной раме, и курил в форточку. Стекло запотело от его дыхания. Он протёр его ладонью и увидел лес. Лес наваливался на общагу, как огромный усталый зверь, которому лень перешагнуть пятиэтажку. Ели стояли по колено в снегу, тяжёлые, мокрые, будто медведи после спячки, ещё не проснувшиеся до конца. В их тенях пряталась глубокая голубизна с болотным отливом. Журов затянулся, выпустил дым в морозную щель и вдруг улыбнулся. Лес сголубился. Сголубился — это он только что придумал. Хорошее слово. Не угрожал, не давил, а накрыл собой, как старый плед, под которым ты прятался в детстве от грозы. Дым смешался с паром и исчез, будто его и не было. Как и всё остальное.

2.

Полночь. Журов любил это время. Днём общага гудела, как улей, в котором пчёлы курят «Беломор» и орут друг на друга матом. Кто-то вечно жарил картошку на общей кухне, кто-то выяснял отношения с женой по телефону-автомату в коридоре, кто-то просто ржал так, что стены дрожали. Даже алкаш Витя с третьего этажа, который обычно засыпал лицом в подушку к девяти, иногда просыпался и шёл искать добавку. А в полночь всё стихало. Можно было остаться одному. Журов садился к окну и разрешал себе думать. Не о работе. Не о деньгах. Не о том, где брать курево завтра. А о большом. О том, что жизнь — это странная штука. И слова приходили сами. Лес — это кладбище падающих звёзд. Каждая ель — звезда, которая передумала падать и вросла в землю, обмотавшись корнями, чтобы не улететь обратно. Он усмехнулся. Красиво. Но кому это, блядь, нужно? Кому нужны метафоры, когда вокруг грязный двор и ржавый забор?

3.

Он помнил, как делал это в шесть лет. Сидел у окна в Караганде, в панельке у железной дороги, и придумывал миры. Облака становились кораблями. Трубы завода — скалами. Дед с авоськой — замаскированным волшебником, который только притворяется пенсионером. Тогда это была игра. Весёлая, лёгкая, детская. Сейчас, семнадцать лет спустя, в общаге на окраине чужого города, это стало способом не сойти с ума. Потому что если не придумывать красивый лес за окном, то останется только серый двор, переполненная мусорка, ржавый остов чьей-то «копейки» на вечном приколе и утренний крик бригадира: «Журов, проспишь — урою!» А с этим жить нельзя. По крайней мере, ему. Он пробовал. Не вышло.

4.

Родился он в Караганде. Панелька у железной дороги, поезда гудели по ночам так, что стёкла дрожали. Мать работала на складе. Отец — мастером на заводе. Жили небогато, но дружно: по вечерам чай с молоком, по выходным гости, в углу — телевизор «Рекорд», который показывал две программы и помехи между ними. Журову нравилось. Он читал фантастику, играл в шахматы с соседским дедом и думал, что так будет всегда. А потом Союз развалился. Загнулся, как старая антенна на крыше. Завод встал. Отца сократили, и он сел у окна, будто ждал, что трубы снова задымят. Не дождался. Мать сказала: «Всё, собираемся». И они поехали в Россию, к дальним родственникам в деревню с дурацким названием Двадцатилетие. Журову было четырнадцать. Он не плакал. Но что-то внутри хрустнуло.

5.

Двадцатилетие — пять улиц, клуб с облупившейся штукатуркой, магазин, где из товаров: водка, хлеб и спички. Всё остальное — с огорода. Родителям достался старый дом от умершей тётки: печка, скрипучие половицы, колодец во дворе. Отец запил через месяц. Не со злости. С тоски. Он был мастером на заводе, а тут — землю копать? Душа не приняла. Мать завела кур, козу и грядки, и вроде бы даже повеселела. А Журов смотрел на всё это и понимал: ещё пара лет — и он либо сопьётся, как отец, либо сбежит. Третьего варианта не было. В шестнадцать он уже работал — то на ферме, то в поле. Руки быстрые, голова светлая, но мозг в Двадцатилетии — лишняя деталь. Местные парни его уважали: он мог выпить литр и не пьянеть, на гитаре играл лучше всех в радиусе ста километров и ещё читал стихи. Девки таяли. Старухи крестились. А он по ночам сидел у окна и смотрел в темноту. Где-то там, за лесом, был город. Настоящий. И Журов знал: он туда уедет. Не когда-нибудь. Скоро.

6.

В восемнадцать уехал. Собрал старую спортивную сумку, обнял мать — она пахла козьим молоком и почему-то плакала, хотя он не умер, а просто уезжал. Пожал руку отцу. Отец держал ладонь слабо, будто забыл, как это делается. И вышел на автобус. Город встретил его шумом, бетонной пылью и запахом солярки. Стройка подвернулась сразу — руки везде нужны, а его руки были золотыми, просто он об этом ещё не знал. Бригадир, красноглазый мужик по кличке Штырь, оглядел его с ног до головы и хмыкнул: «Бетон мешал?» — «Нет». — «Научим. Пошёл». Журов учился быстро. Он просто смотрел один раз и повторял. Через неделю клал кирпич, будто родился с мастерком в руке. Через месяц его ставили на сложные участки. Мужики сперва косились — молодой, дерзкий, слова вставляет непонятные. А потом привыкли. А потом полюбили.

7.

Потому что Журов был из тех людей, с которыми хорошо. Он входил в бытовку — и воздух менялся. Запах пота, цемента и перегара оставался, но появлялось что-то ещё: будто окно открыли. Он не старался. Он просто был такой. С прорабом говорил, как инженер: коротко, технично, все цифры в голове. С мужиками — как свой: мат, шутки, байки про баб, но мат у него выходил точный, как хороший раствор — не выкинешь ни слова. С молодыми — дерзко, но без быдлятины. Если в комнату заходил интеллигент — а на стройке бывали всякие — Журов каким-то образом знал тех же авторов и понимал, о чём речь. А если заезжали бандиты — стройка девяностых, тут они бывали часто — Журов говорил с ними на их языке: коротко, веско, без страха в глазах, но и без вызова. Они уважали его за это. Однажды местный смотрящий, толстый мужик с золотой печаткой на мизинце, спросил: «Ты чей, пацан?» Журов ответил: «Свой собственный». Бандит подумал и кивнул. Потому что это был правильный ответ.

8.

И была гитара в углу бытовки. Старая, с облупившимся лаком и одной треснутой струной, которую кто-то заменил леской. Откуда она там взялась, никто не помнил. Стояла всегда. Может, ещё до Штыря. Может, до самого фундамента этой стройки. Когда Журов впервые взял её в руки, мужики переглянулись: сейчас будет концерт или позор? Был концерт. Играл он всё: Высоцкого, Цоя, «Кино», что-то блатное, если просили, что-то лирическое, если рядом были женщины. Пел чисто, но дело было не в голосе. Дело было в том, как он пел. Каждое слово — будто прямо сейчас родилось специально для тебя. Он мог оборвать песню на середине, оглядеть комнату и прочитать четверостишие Есенина — просто так, вместо припева. И никто не спрашивал, что это сейчас было. Все просто сидели и выдыхали. В такие моменты Журов сам почти забывал о пустоте внутри. Почти. Но когда стихал последний аккорд, когда мужики начинали расходиться, хлопая его по плечу, а он оставался один — пустота возвращалась. Он садился к окну и смотрел в темноту. И темнота смотрела в него.