Зимняя симфония: от одиночества к семейному счастью

Глава 3

В экипаже мы с мистером Мэрнэром сидели напротив друг друга в полной тишине. Которая нарушалась звуками, доносящимися с улицы: стуком копыт, скрипом колес и понуканиями кучера.

Он задумчиво смотрел на проносившийся за окном пейзаж, а я… Я тоже смотрела в окно экипажа, но не видела ни деревьев, ни полей.

Но видела ли я природу? Нет. Перед моими внутренним взором мелькали обрывки моей жизни.

Мое детство — то радостное, то грустное. Моя юность, в которой я не познала силу юношеского восхищения. Хотя другие сестры влюблялись и влюбляли в себя многих мальчишек.

Я же, абсолютно домашний ребенок, сидела дома и нисколько не печалилась по этому поводу. У меня была любовь, но не к мальчикам.

Зажмурившись при воспоминании о своей любви, я даже пальцы сжала в кулак, так как они зачесались, будто помнили…как я любила и люблю игру на фортепиано. Я часами играла, забывая о еде и отдыхе.

Мои учителя-гувернантки хвалили меня за талант. И даже специально приглашенный к моему брату учитель придворного этикета хвалил меня. Он был готов заниматься не только с моим братом, но и со мной. И даже пару раз проводил мне, не ставя в известность отца, уроки. Показывая и рассказывая про новые сочинения в музыке. Но все это закончилось в один день.

Мой брат, к сожалению, умер. Единственная надежда рода, как говорил про него не раз отец, заболел банальной на первый взгляд простудой и угас за неделю.

Тогда я потеряла не только любимого брата, но и возможность продолжать играть на фортепиано.

Отец спалил инструмент в тот же вечер. Я нашла обломки клавиш в саду на следующее утро — дерево пахло лаком и дымом. Отец стоял над ними, сжимая кулаки, и молчал.

Конечно, сейчас я понимаю, что он просто переживал о своей упущенную возможность возвышения при дворе. Но в юности я считала, что отец уничтожил фортепиано от тоски по навсегда ушедшему от нас брату.

Так как учитель придворного этикета сулил брату отличную карьеру при дворе, а все знали — что талант к музыке стал бы проходным билетом прямиком к покоям королевы — она очень любила слушать различных музыкантов у себя в личных покоях.

Отчего брат часами сидел за инструментом, а после и я.

Я научилась играть мелодии так, что невозможно было отличить нашу с братом игру. Чем он и пользовался. Он любил все, что любит обычный юнец семнадцати лет: различные развлечения со своими друзьями и заигрывание с женщинами больше занятий музыки. А я прикрывала его дома, играя на фортепиано.

— Лотти, — шептал он мне, четырнадцатилетней, наклонившись над ухом, когда я садилась и начинала играть на фортепиано. — Держи голову выше, руки под девяносто градусов, спину выпрями. Вот так, правильно. А теперь — зажмурься.

После этого шепота он накрывал мои пальцы своими и начинал играть…

— Эрик… — мой тихий шепот, обращенный к ушедшему брату, надеюсь, никем не был услышан. — Как же я скучаю.

От воспоминаний о брате у меня снова навернулись слезы, которые я поспешно смахнула с надеждой, что мистер Мэрнер ничего не заметил.

Со смерти брата я больше не играла, не на чем. А выйдя замуж…мне было запрещено садиться за инструмент. Мой свекор не любил любительскую игру. В их доме звучали только профессионально исполненные мелодии инструмента.

Резкая остановка экипажа и теплая рука на моем плече заставили меня распахнуть глаза и в замешательстве посмотреть на сидящего напротив меня мужчину.

— Мы почти прибыли, а сейчас, к сожалению, начинается плохой участок дороги, — объяснил он, так и не убрав свою ладонь с моего плеча.