Злата и последний медведь

Глава 12

Злата сидела на грубо сколоченной лавке, вжавшись в угол, и машинально подтянула колени к подбородку, пытаясь стать меньше, спрятаться. Голова ее лежала на коленях, а все тело мелко вздрагивало, будто в лихорадке. Только что пережитые видения — вспышки чужой жизни, наполненной смехом у горного ручья, теплом прикосновений и леденящим ужасом последнего предательства отступили, оставив после себя невыносимую пустоту. И странное, двойственное чувство, будто в ней теперь живут двое. Вот она — Злата, с планами на будущее. А рядом, под самой кожей, шевелятся тени воспоминаний о Тамнаре, но не том, суровом и молчаливом, а о другом — с теплыми глазами и руками, знавшими только ласку. Там, в той жизни, была любовь, пахнущая дымом очага и диким медом. Надежда, что так будет всегда. Счастье, от которого перехватывало дыхание. И все затмевающая, черная боль, когда железо, принесенное людьми, оборвало все разом.

— Ты… — начала она, и голос ее, хриплый и сорванный, замер в тишине.

— Я ждал тебя, — его слова прозвучали как эхо, идущее сквозь столетия.

В них не было упрека, лишь констатация долгого, невыносимого факта.

— Это было… — Злата с трудом подобрала слова, глотая ком в горле, — больно. Так больно.

Девушка говорила не о своей нынешней растерянности, а о той, последней боли, что отозвалась в ней сейчас эхом.

— Да, — тихо кивнул мужчина, не сводя взгляда с пламени единственной свечи на столе. Огонек отражался в его темных зрачках, но, казалось, не мог их прогреть. — Это было больно.

— Как ты жил все это время? — выдохнула она, не в силах представить тяжесть этих лет, веков, эпох.

— Выполнял свою работу, — последовал простой, страшный в своей простоте ответ.

— Работу? — удивленно переспросила девушка, на миг оторвавшись от собственного смятения.

— Охранял тайгу… — он медленно провел ладонью по шершавой поверхности стола, словно ощупывая время. — …и верил.

— Во что? — ее шепот был едва слышен.

Тамнар поднял на нее взгляд, и в его глубине она увидела тихую, несгибаемую уверенность, твердую, как скала. — В то, что боги, однажды смилостивятся. Или что сама земля, устав от несправедливости, вернет мне тебя.

Девушка передернула плечами, стараясь сдержать подкатывающие рыдания. Внутри нее бушевал шторм: сострадание к нему, ужас перед происходящим, протест против навязанной судьбы.

— Но ведь я не она, — наконец смогла сформулировать свою главную, протестующую мысль. — Я — это я. У меня своя жизнь.

— В тебе ее душа, — его голос звучал тихо. — Ее смех, ее упрямство, ее доброта. То, что ты не помнила меня, ничего не значит. Память — это лишь пыль на поверхности камня. Суть камня остается.

— Но… — Злата хотела сказать, что не любит его, что не может любить призрак из сна, но слова застряли в горле, преграждающие внезапно нахлынувшим чувством вины и какой-то непонятной, глубокой тоски.

— Не любишь меня? — мужчина усмехнулся, и в этой усмешке была бездна печали и понимания.

— Ну… я… — она растерянно развела руками.

— Ничего, — Тамнар грустно улыбнулся, и в уголках его глаз залегли лучики морщин, которых она раньше не замечала. — Всему свое время. Река не может вспять потечь, но она всегда находит путь к океану.

На несколько минут в доме повисла тишина. Кажется можно было различить даже, как пыль оседает на полу.

— И что мы теперь будем делать? — спросила Злата, чувствуя, как ее затягивает в эту новую, пугающую реальность.

Его лицо снова стало суровым.

— Мне нужно закончить работу, — хмуро произнес он. — И поэтому я прошу тебя о помощи.

— Какой? — Злата с недоумением почесала затылок, с трудом переводя разговор в практическое русло.

— Григорий… он не просто браконьер. Он темным силам служит, им жертвы приносит. Кровью и страхом, жизнями чужими. Он провел обряд, очертил свою территорию. Я не могу переступить эту черту. Мне, как я есть, не дано.

— И чем я могу помочь? Я… я же не могу с ним драться!

— Ты можешь то, чего не могу я, — он встал, и его тень, заколебалась на стене. — Ты — человек. И для темных сил ты… невидима. Пока. Пойдем. Я покажу тебе, что нужно сделать.

Он протянул к ей раскрытую ладонь, и Злата, все еще не веря и боясь, медленно разжала свои объятия и приняла его руку.

Он провел ее дальше в дом. В нише, выдолбленной в самой стене, покоился стол, вытесанный из цельной плиты слюды. Его поверхность, мерцающая призрачным внутренним светом, была усеяна странными предметами, выглядевшими одновременно и как природные создания, и как изделия неведомых рук. Скрученные корни, похожие на застывшие в муке тела; камни, отполированные временем, с естественными прорезями, напоминающими прищуренные веками глаза; хрупкие на вид, но прочные сплетения ветвей, образующие незамкнутый круг — символ вечного возвращения и незавершенности.

— Ему нужно помешать завершить обряд, — голос Тамнара потерял привычные тембры, став глухим и безжизненным, будто доносящимся из горного подземелья. — Завтра ночью. В час, когда луна достигнет зенита и ее свет станет тяжелым, как ртуть.

Злата сглотнула ком, вставший в горле. Ее пальцы сами собой сомкнулись на крае стола, и сквозь кожу она ощутила едва уловимое, но отчетливое биение — ровный, теплый пульс, исходящий от столешницы, будто стол был живым существом.

— Что я должна сделать? — прошептала девушка.

— Он возводит каменный круг у Черного ключа, — Тамнар указал на плоский, отполированный до черноты камень, лежащий в центре композиции. На его поверхности была высечена спираль, такая глубокая и точная, что взгляд тонул в ней, теряя ориентацию. — Ты должна войти внутрь и разбить этот камень. Он — средоточие его защиты, якорь, удерживающий зло.

— Просто… разбить? — ее собственный голос показался ей слабым и беспомощным. — Камень? Чем? А если он меня увидит?

— Он не увидит. Не сразу. Пока твоя нога не ступит в круг, а рука не коснется камня… он слеп. Но в миг прикосновения… он почувствует. И тогда… — Тамнар замолчал, и в его глазах, обычно непроницаемых, мелькнула тень чего-то древнего и беспощадного, от чего у Златы похолодело в груди. — Тогда ты должна будешь положиться только на себя. И на ту часть себя, что… помнит. Ту, что уже сталкивался с его яростью.