Злато Светозара

Глава 4. Внучка Даждьбожья

Глава 4. Внучка Даждьбожья[1]

Своя земля и в горсти мила.

Пословица

Веселёна удивилась, что Лагода первой к ней в опочивальню заглянула пред вечерней трапезой. Ох уж и хорошенькая Лагода! Сарафан парчовый на ней, жгучей синевой пышет. Неужто, смирилась сестрица, рвется гостям показаться во всей красе?

- Идём, Весёла! Хочу проститься с жизнью привычною, последний раз взглянуть на чертог родимый, заветы отца внять. Ночь коротка будет – последняя в отцовском тереме! Сна не видать…

- Лагодка! Да и в Спасово стены есть! Говорят, ещё какие! И там люд! И там жизнь кипит! А тебе в граде том заправлять ею! Коли желанье в себе пробудишь, - и смолкла на миг-другой. – Батька сказал мне нонче – уступить жениха, что приглянется тебе, - с грустью призналась Веселина, надежды тайной не теряя, что Лагода любым нежным чувствам предпочтёт почёт да славу. Посему и запела: - Огнеслав могуч, старший из братьев, власть в Спасово в его руках хоронится. Крас-и-и-ив, бают… В РАТНОМ ДЕЛЕ нет ему равных. Дома не усидеть яму[2] – земли необхватные стеречь надобно…

- Напрямки говори! Огнеслава расписывать не тужься, про его ратную жизнь не ври… мол, глаза мои ЕГО, НЕЛЮБА, и видеть не будут непрестанно. Мне и того часу с лихвой хватит, что доля отведёт с мужем небажанным[3]. Мне Спасовский что тот не мил, что тот постыл!

- Постыл?! Об ком ты, Лагодка?! Чай, знаком тебе кто из Милорадовичей? – взревновала к Гордею Веселинка.

- Знать не знаю никого из них, и знать не желаю! – завертела головой Лада, упрямо из памяти образ Гордея-князя отгоняя. – Идём! Сёстры у дверей твоих ютятся уж.

А и правду Добрава с младшенькими за ними пришла. Власта ноги бить не возжелала, у чертога парадного ждала остальных сестёр.

Меж тем холопьё столы дубовые накрывает яствами запашными. Тут и рыба-осетрина с пылу с жару, и свинина молодая, и утятина, и зайчатина, пироги да грибочки, ан[4] соленья из бочки.

Баян да здешний певун-гусляр меж собой тягаются[5]. Горлянки, струны рвут, души слухачей тревожат.

Мужи́, юнцы хорохорятся, за столы не садятся – красавиц дворцовых ожидают.

Выплыли лебёдушки вереницей: и дочери княжьи, и сродницы[6], и мамки-няньки.

- Ай да девицы! Ай да пригожие! Что ж к столу не спешите? Пляски не торопите? Чай, стесненью места нет! Время молодое – время золотое! – подбодрил Светозар бабье войско своё.

- Невесты затмить красою радели! – вступила в беседу Власта, нарочито привлекая к себе, дивной, внимание.

- Удалось им сие[7]! – ответил Гордей, взглядом всё же прожигая Лагоду.

Приметил Светозар, яко Лагодка приглянулась князю-гостю, и довольный бает:

- Гордей Милорадович, вот и Лагода – свет очей моих да головная боль! – выждал, покуда девки скромным хохотом обменяются, властным жестом протест уязвлённой Лагоды усмирил и пояснять: - Сколь лепоты, столько ж своенравия! Да своеволию Лагодки оправданье есть: умна девка не погодкам, грамотке обучена, с усердием внемлет наукам прилежница, за что не возьмётся – мастери-и-ица! Ко всему ж, врачевать одна способна из дочерей! Лес, как свои пять пальцев знает. С закрытыми глазами травы на ощупь да по душку распознает. За то порой Лагоду кличут «Чародейкою доброградовой»! Про дарование Веселины ведомо тебе ужо…

А и правда, Весёла голосом чýдным намедни пленяла гостей. Плясать начнёт девка - глаз не отвести! Ложками загремит, бубенцами зазвенит – сам в пляс ударишься! Разгонит Веселина Светозаровна любую тоску!

- Отдаю, князь Гордей, сокровища свои в край ваш далёкий, удалой! Сам беднее стану в половину, оттого душа рвётся на части! Жар небесного светила заберёшь ты с собой… - растрогался отец.

- Благодарствую, Светозар Всеволодович! – не поленился низко поклониться Милорадович. – Слово даю – сберечь твоё злато, да приумножить! – подмигнул он вдруг Лагоде. – За Спасово не ручаюсь, но за Ненаглядово - моё творенье-град, с уверенностью скажу – врата его для тебя открыты завсегда!

- Так не пора ли чарки за то поднять?! – вмешался Скордяй, хлопая Валигора по плечу. Радостный гул прошёлся по чертогу.

– За Злато Светозара! – закричали доброградовцы.

- За Милорадовичей удалых! – вторили спасовцы.

Тут Баян песнь залихватскую загорланил, струны потянул, ложкари ритм подхватили, бубенцы зазвенели. Пир прощальный загомонил на славу…

За трапезой дивился Всеволодович, дивились сёстры, спокойствию Лагоды, смиренности её, учтивости к соратникам Гордея Милорадовича.

Светозар растолковал сию покорность во благость – прислушалась Лагодка к словам отцовым – приглядеться решила к Гордею, оттого украдкой взгляд бросает на гостя-князя, оттого речи покуда с ним не заводит.

Хмель гуляет меж столов дубовых. Будоражит окаянный кровь молодецкую. Не усидишь на месте – песнь задорная дело своё сделает, в хороводные пляски скорёхонько выведет! Дочери князя круги без устали рисуют, платочками вышивными машут цветисто. Одна Лагода, ссылаясь на не сошедший полностью недуг, стола не покинула.

Да не токмо девки пляшут, молодцы удаль со свистом кажут, аки петухи красные! Тут и дружинники Светозара, тут и ратники Гордея, тут и он САМ-красень!