Злато Светозара

Глава 11. Бесовы происки

Оправь бог правого, выдай виноватого!

Пословица

Как отбыл Гордей с зорькой из Спасово, кручинился как никогда.

Омрачала его мысль прозорливая: «Поддался Огнеслав влиянию Безродного, на окаянное душегубство согласие дал – СЖЕЧЬ СВОЁ ЖЕ СЕЛЕНИЕ! И всё для того, чтоб с северянами войну развязать! К рукам прибрать их злато! Мне нынче думу думать, как потушить огонь, зажжённый горе-братом… как Идана из Спасово изгнать… как воротиться живым в свою сторонку, чтоб Огнеслава образумить, лад узреть в вотчине да… сызнова усладиться взглядом Огненной, таким же, каким крайний раз одаривала, таким же неискушённым, затуманенным новизной чувств, что память рьяно бережёт».

- Что делать будем, Гордей? – поинтересовался Скордяй, как только кони их ступили на выжженную землю Белокаменки.

Гордей спешился, прошёлся вдоль ближайших сожжённых изб, поднял из останков крайней разбитый глиняный горшок с обуглившейся пшеницей, высыпал её в ладонь, крепко сжал и развеял над прахом Белокаменки. Свёл скулы и процедил:

- К заставе едем, драгой! К заставе…

У заставы лагерь расположился на ночь. У дальнего бивачного костра примостился Гордей, с ним и Скордяй. Сдержанную от возгласов речь вели они до полуночи.

- Дело рук Огнеслава, значит, - вздохнул Скордяй.

- Его слова сомненью не подвергнем, - безоговорочным тоном отпустил Гордей.

Скордяй промолчал, догадываясь, что Гордей пояснит свою, никак, затею.

- С зорькой никаких распрей с северянами не учинять, не учинять их и на заходе красного! Поставит в вину Огнеслав сию нерешительность, ответ держать будешь, дескать, без него вышнего[1] страшились оплошать…

- Не отваживаюсь спросить, где будешь ТЫ, в сию годину? – всё ещё недоумевал Скордяй.

- Подамся в безвестие, - без излишних эмоций выдал Гордей.

- Подашься в безвестие?!

- Не вижу пока иного пути, как уберечь от новой сечи Спасово, этак, значит, и Ненаглядово. Огнеслав ждёт моей яри – нападения на северян в пылу отмщения. О ТАКОМ исходе он, буду думать, не помышляет, да и Идану надобно время, дабы новую хитрость урядить. Мне час тоже подсобит. Навещу я соседей-северянушек, мирно, тихо. С их князем потолкую о жизни складной да ладной… Не ровен час, выведаю чего алчет душа северянина грозного! Приведу на память жизнь мирских семей обоих княжеств, обделённых скорбью да лишениями. Угощу заманчивым, дельным посулом… Авось, выгоду в том узреют глаза чтимого князя! Сладим – мне в честь, разойдёмся во мнениях о благости своего люда – мне в вечности бесславие. В сторонушку свою также тайно ворочусь… коли доведётся, - ухмыльнулся Гордеюшка, - Счёты с Иданом сведу, Белокаменку припомню…

- Почему один?

- Чтоб уберечь Огнеслава от каких-либо подозрений. Ну и ты, Скордяй, смотри, ни одной живой душе!

- Вышенеге?..

- НИ ОДНОЙ! Пусть простит… ради неё же… Мудри, драгой, как хошь, лицедействуй мне на руку, да брáни междоусобной не учиняй!

- А коли Огнеслав, как и сулил, прискачет сам с мечом в руке?!

- Уверен, забава-гостья во дворце на какое-то время задержит! Егдá ко всему Безродный ликовать станет от мысли: «Неушто, Гордея избылся, сил не прилагая?!»

- Как вестями обмениваться станем?

- Чрез знахаря Белокаменского, общника[2] твоего.

Помолчали маленько.

- Э-э-эх! – огорчённо вздохнул Скордяй.

- Не стоит сокрушаться, Скордяй! За правого Бог и добрые люди!

Скордяй не удержался, улыбнулся – ЕГО, старца, завсегдáшние слова!

***

Как тать растворился Гордей на утро.

У знахаря белокаменского одолжил одёжи непригляднее, запасся краюхой ржаного хлебца и ступил на землю северскую.

Благодарению Богу, странствовать подолгу не пришлось.

Марýна – князя северян, нашёл он на крепостном плацу цветущего града, ближайшего к заставе. Упражнялся Марун с молодцами своими. Засим подначивать стал простолюдинов-ротозеев, переметнувшихся поглазеть на знатных вояк с соседствующей базарной площади, сразиться с ним, живота своего не жалея.

Едва-едва коснулась седина висков коренастого Маруна, посему ратного запалу в нём было, хоть отбавляй. Властитель оный отличался снисходительностью к храбрецам и… нельзя не заметить сие было, болезненной бледностью, хотя меч в руках держал справно (Гордей успел уж полюбоваться с пригорка его ратным мастерством).

О любви князя к смельчакам шепталось скопище тех же самых зевак.

Удальца сорвиголова не сыскалось средь них - возгласы недовольства прошлись чередой за спиною Гордея, успевшего выбиться ближе к распалённым воякам.

Разочарованный Марун стал вкладывать меч в ножны, один из дружинников держал наготове для него баклагу с водой освежиться.

И вдруг Гордей проронил:

- Дозволь, князь милостивый, позабавить тебя да твоих ратников, меч скрестив с тобою!

Проговорив сие, Гордей с гордостью воеводы на миг распрощался, низко по-холопски поклонился Маруну.