Злато Светозара

Глава 14. Мавка

Была вина, да прощена.

Пословица

- Что ж ты, Огненная, творишь?! – возмущался Гордей, с трудом вытянувший Светозаровну на брег камышистый. Рана на плече его еще не затянулась должным образом. А ему пришлось за ней вплавь добираться, с того самого места, где зашла княжна в реку. Да поначалу не думал он, что княжну придётся спасать. Приметил он, что далéче заплыл один из обрядников, когда сам пытал хороводников, кто да где Лагоду видел. И кинулся нерадивого вызволять из быстрины[1]…

Измученная борьбою с водной стихией Лагода чует да в толк неймёт, кто говорит (Царь Морской, аль Гордей?), поелику бела как смерть, где уж ответ держать, коль водой приходится давиться. Гордей вмиг действовать - привстал на одно колено, уложил чревом княжну на своё бедро и давай сжимать её стан, дабы помочь совершенно опорожниться страждущему нутру.

- Ну давай, сладкая! Меня не стыдись! Отдавай земле сполна!

- Как?.. Что со мной?.. Почему?.. – еле ворочала языком едва оправившаяся Лада.

- Тш-ш-ш-ш! Всё. Всё. Испугалась, глупенькая?! – Гордей притянул наконец к себе княжну, к груди прижал её, трясущуюся телом. - Водяному меньшухой[2] удумала стать? – не удержался, поддразнил успокоившийся и сам Милорадович. Мыслил: «Заслуга Бога[3], аль Божества[4], всё одно кого, важно лишь - спасена!!! Тьфу! В такой миг и сам уверуешь в кого бы то ни было!» А вслух серчать: – Ты зачем далеко от берега заплыла?!

- Не ведаю…- блеяла дочь Светозара.

- Не ведаю! Ты сколько хмеля приняла?! ЗАБАВУ нашла?! – возмутился князь, догадываясь, что хмелем Лагодка одурманена ладно. – Чтоб вас всех обрядовцев! Разгоню язычников с земли своей! Нонче же поутру! Все капища сравняю с землей! Вот сумасбродные! – полувсерьёз, полушутя возбранялся Милорадович.

Лагода, ослабелая прикрыла глаза да вся обмякла. Лунный свет неярок, а всё же узреть многое дозволяет.

- Эй, забавница, очнись! Нести не смогу! В мокром сарафане околеешь и в летнюю ночь! Я кому говорю?!

Легонько встряхнул - без толку. Сердце гулко забилось. Опустил ниже свою голову, прислушался – сопит сумасбродная, хвала небесам!

Вот напасть! Летел он в Ненаглядово, тепло распрощавшись с Маруном, едва Громушку не загнал! А всё её волил видеть! Мчал и мыслил, где искать строптивицу опосля Огнеславовых провин. В Спасово заворотил, с Огнеславом разбранился. Покидая дом праотцов, думу думал, как загладить вину пред ней, Светозаром Всеволодовичем… Помышлял: и на нем вина лежит непомерная, что сталось так…

В забытьё впала Светозаровна, как не ворочал её Гордей. В забытьё, аль в сон чудотворный…

Что сидеть! Новый недуг ждать?! Развести костер, растереть тело «мавки[5]», да снова силиться пробудить!

Так и сделал. Выстелил наспех примятым камышом местечко, уложил на него Лагодку, времени не теряя, костерок с помощью песчаника и клинка раздобыл. Сушняком меленьким сдобрил огневище, нанес впрок хворосту древ некогда кряжистых, разгорячился, скинул с себя рубаху, близ костра расстелил на просушку. То же проделал с мокрой одежонкой Светозаровны. Да потихонечку, чтоб не спужать девицу наготой сверкнуть. Сверкнуть?! Сиять и слепить! Ай да стан! Прелестница! Хороша как сама праматерь Лада[6]! САМ сделался смущён, что юнец! Да пялиться в эдаком случае грешно, час растереть, в чувства привéсть. Опосля пусть бранится, серчает, сколь возжелает, да здрава будет…

И принялся Гордей растирать её тело, без силы, чтоб не разбудить, но так, что резвость движений и времечко сделали своё дело паче[7] силушки дюжей – трястись, как осиновый лист, княжна перестала. Будить доколе не решался, потому как одежда всё ещё волглою была. Чай, смутится от наготы! И неведомо, как в таком разе поведёт себя. А дабы сызнова не озябла, пододвинул её ближе к огню. С одной стороны пусть жар костра продолжает греть, с другой труда не составит тепло сберечь – растянуться самому подле, укутать объятьями, что охабень – да зорьку встречать! Силы и ему воротить надобно! Очередной бой на деннице[8] с княжной держать! Да не с одной княжной…

Да разве ладно глаза сомкнёшь в ночь самую короткую в году? Не успел и прилечь Гордеюшка близ ненаглядной, как Иванов день нагрянул, заливистой трелью соловья возвестил о своём приходе, денницы нисколько не дожидаясь.

Встревожился Гордей, на Ладу взглянул, услыхала она близкое пение соловушки-негодника, глаза вовсю ширь распахнула. Брови свела, сама грозна, а её улыбкой и утро, и Гордей приветствует.

- Да как посмел! Нечестивец!

- Ахти! Иной благодарности от тебя и не ждал! – разомкнул свои объятья Гордей, вроде как от обиды, а самому не охота отпускать красавицу. Привстал, невольно обнажил её взору свою грудь крепкую, загорелую. Потянулся за её рубахою, Лагода тем часом руками силилась наготу скрыть свою. Как рубаху получила, прижала её к себе, мигом развернулась спиной точёною и сидьма[9] рядиться[10].

Гордей, дабы натугу снять, наново шутить:

- Воротишься?! Неужто неладно скроен?

- Окаянный! Потешаешься?!

Засмеялся от души Гордей. Ох, и хороша в гневе строптивица-княжна! Рискнул дале дерзить. Обнял со спины и шептать сладким голосом:

- Брани, брани, что есть мочи, сладкая! Всё одно есть за что! Моею станешь, как ни вертись!