Злато Светозара

Глава 18. Тать ночной

Тать не тать, а на ту же стать.

Пословица

Сяк Лагодка готова была простоять до зари, да злой рок навис над ней чёрной тенью.

Дал он о себе знать ржаньем нетерпеливого коня в чаще лесной, близёхонькой к святилищу, да шелестом приминаемой травы, позади молодушки.

Встрепенулась Лада, обернулась, с колен стала подниматься, а приметить не успела ничего – тать ночной безмолвствовать её заставил, сжав ладонью широченною уста её, слезами омытые. Второй рукой недруг подлый полонил к телу своему крепкому. Не вырваться! Не разглядеть лицо лиходея! Да и вырвись Лагода, не увидела б лица сквернавца – колпаком из мешковины покрыта голова его была, с прорезями для глаз и рта. Поняла это Лада, как только появился второй приспешник лиха из ракитника, с эдакой же утайкой лица.

Ни один из них слова не проронил. Второй злыдень, не мешкая, путами обвивать стал стан Лагоды, аки мерзкий паучище. Лишь на миг свободным стал её рот, дабы уготованным заранее кляпом заглушить крики полонянки, напрасно рвущейся из оков вервия[1].

Взвалил её на плечо верзила-захватчик, тот, что первым напал, и понёс к лошадям, припрятанных в зарослях ракитника. Перекинул княгинюшку, не прекращающую брыкаться и извиваться, чрез круп животного мускулистого. Сам запрыгнул в седло позади пленницы. Потоптался конным со своей ношею непокойною, дожидаясь покуда второй не взгромоздиться на еще одного коня, и подхлестнул своего вороного, дабы ходу дал ладного.

А КУДА ходу, Лагоде невдомёк, поелику второй обидчик накинуть на неё успел дерюжину [2]добротную.

Из Ненаглядово было всего два хода: чрез врата главные северные и по течению многоводной реки, что с юга закрывала град от недругов.

Вторым путем тати и воспользовались.

Проехав с полверсты, похитители спешились у отвесного глиняного обрыва, купавшего своё подножие в тихой реке. В оном месте к тальнику кряжистому, не полностью заваленному некогда разгульною бурею, была привязана ладья. К ней лиходеи и поспешили спустить свою ношу драгоценную. Драгоценную, потому как не волокли ее волоком, а несли руки сильные, прижав к себе, что злато.

Уложили бережно Лагоду на дно судёнышка, дерюгу на миг скинули, дабы проверить, отчего вдруг притихла полонянка. Жива княгинюшка! Глазами пышет ЯРО! И снова лишили права видеть околицу да их татевы злодеяния. Паче того щитами обложили горемычную пленницу, дабы от глаз пытливых (коли встретятся) скрыть.

Сами, так же шуму не поднимая, коней отпустили в подлесок, запрыгнули в ладью, весельцами от бережка оттолкнулись и по течению в четыре весла пустились грести. В сторону Краснодола, стало быть.

Собираясь с духом проплыть под самым носом башенных ненаглядовцев, обороняющих княжий сруб с тылу, силы берегли. А как завидели башенки, так силушку дюжую и приложили к веслам, дабы минуть смотровые вежи скоренько да споренько.

Да не тут-то было! Зорким оказался один из стражей, тревогу поднял с выси справно, в подвесной колокол забив со всех сил, второй не хуже проворность выказал – третьей же стрелою, хоронящую смерть на конце, поверг одного из без спросу захожих в их воды, четвёртою ранил в ногу оставшегося с Лагодой верзилу в ладье. Застонал тать от боли, да слова не проронил, грести продолжал, ходу нисколько не сбавляя.

Чужак надежды возлагал: не сразу в погоню бросятся дозорные вои, коли поймут, что к отлогому берегу приставать не думает пловец-незванец, а стороной прытко скользит по глади речной. Ан кинуться ненаглядовцы преследовать ладью о ту пору, егда татьбЫ́ [3]бесценной своей хватятся.

Так и сталось…

Течение незваного гостя с полонянкой подхватило и понесло далече от града Гордея Милорадовича. Тем временем звоном колоколов перебуженные градовцы друг друга возвещать стали, коя дерзость приключилась на реке.

Не смогла усидеть в своей опочивалинке и Весёла, прознавшая от Яринки, кто непокой учинил в граде сём дивном. И прибежала в покои Лагоды, делиться молвой.

Эх! Бедованьице, гореваньице! Ан сестра в воду канула!

Переполох от новой вести накрыл сперва хоромины княжьи, а засим и веси[4] многодушные[5]. Княгиню кличут, сыскивают. Да всё впустую. Стали толковать, догадками мыслить, идеже [6]княгиня хорониться.

Белояр один догадку верную имел: ночному татю добычей стала княгиня. По всему видно, гостей речных, охальных[7].

Вооружил Багреев, не мешкая, отряд воев, немногочисленный, да надёжный, из вёртких да прытких, и вслед за пловцами сушею пустился нагонять сих дерзких пришельцев.

Тем временем Вышенега сумятице мыслей бесчинствовать не давала. Запрет держала возвещать сына, Гордея Милорадовича, о бедствии, постигшем Ненаглядово. Вверилась Белояру, его сноровке молодецкой, чутью воинскому да верности сыну младшему, лю́бому.

Дружба ся сыновья, дозволяла ей благоволить к Белояру Багрееву, несмотря на то, что и доныне Вышенега ненавистью лютою одаривала его матерь, Цветаву, некогда похитившую безвозвратно сердце мужа её, Милорада Спасовского. Да исто верила Вышенега: сыновья не несут вины отцов своих!

Да без вестей о невестушке и в бездействии трудно пребывать княгине вышней в доме сыновьем. Ко всему, особливу тревогу вызвала Веселина Светозаровна, коя поникла вся, слезами залилась о судьбинушке сестры, с кручиною дружбу кре-е-епку свела, села у окна, да вдаль безотрывно всё вглядывалась. Как ни силились Вышенега, Олянка да Яринка кручину её согнать, ан все пóтуги их попусту были.