Злато Светозара

Глава 20. Чародейка доброградова

Терпенье – лучшее спасенье.

Пословица

Три дня уж Белояр прочёсывал со своим отрядом чащобу лесную, но успеха в поисках всё не имел. Две дюжины вёрст протоптали и пешими, и конными его мóлодцы.

И в селенья крайние, прилегающие к лесной прибрежной стороне, захаживали. Люд тамошний опрашивали, не было ль у них пришельцев днями седмицы нынешней, ан все селяне головой вертели, мол, не было, не слыхали, не видывали.

Приуныл Белояр, да поисков не прекращал, в дальние вёрсты пустился, дабы выкраденною жену брата-князя всё же вызволить из неволи.

А тем временем Лагоде пришлось применить все свои навыки доброградовской чародейки, ни есть, ни спать самой, всё колдовать над угасающим на глазах Тихоном, с лихоманкой его бороться и всё вливать и вливать в него питьё живительное. Да, казалось, всё бес толку…

На четвёртый день Лагода уж было совсем отчаялась, запричитала, мольбами Богов Светлых осы́пала, просила Тишане жизнь даровать, её из беды негаданной вызволить да дать свидеться с лю́бым князем – Гордеем Милорадовичем.

Так в чаяньях на чудо дни Лагода и коротала в лесной сторожке.

Страшно Лагоде было в лесу, особливо ночкой тёмною. Зверьё к избушке хаживало частенько: и малое, и великое. Рыком, визгом, сварою меж собою пужало всечасно. Третьего дня, под утро, хищник, видать крупный, затравил зверюшку малую на подворье сторожки. Услыхала Лагода возню звериную, и, преодолевая страх девичий, в отверстие двери выглянула. Хищником сим крупным, вот те раз, лисица вызвалась быть, а жертву – бедолажку-зайчишку, уж было не спасти… Ладка не растерялась, ухват схватила и отпугнула рыжую плутовку от добычи. Сама тушку, полурастерзанную, схватила и в доминку снова спряталась.

Что поделать, ей спасать Тихона надобно, одним злаком, его на ноги не поднять, а охотиться ей времени нету покудова, хоть и стрелок она ладный. Да иной раз охота охоте рознь, в чащобе лесной дикой одной боязно с луком хаживать-расхаживать.

Но и приготовленный отвар из зайчатинки Тихону в горло не лез. Маялся Тишка, в бреду, всё имя Лагоды шептал. Иной раз реченьями громкими бросался. Какие разберёшь, а какие и нет. Одним напугал он Лагодку изрядно: «Лада! Сжалься, грех ведь на душу возьму…»

- Ч-ч-ч! Тиша, сон это! Сон! Горе ты моё! Что ж мне с тобой делать?! Мне бы сейчас настоек моих из Доброграда, а с сими потугами, что лесина чуждая одаривает, вера в исцеление твоё с каждою годиною гаснет.

- Воды… - запросил слабым голосом хворый, глаза внезапу открыв.

-Ай! Тиша, неужель в себя приходишь?!

И кинулась чародеюшка по водицу к ближайшему бочонку.

- Где я, Лада?

- Кабы знала я, Тихон, в какую глушь ты нас затянул, ответила бы. В вечор впервой ходила тропкою, что к роднику ведёт, за водою, кликала люд на подмогу, хоть бы одна живая душа откликнулась!

Тихон устало обвёл унылую хижину глазами, силясь вспомнить лесное пристанище, и прошептал, повторяя своё желание:

- Пить…

- На! Тиша, пей! Не спеши! Дай-ка я тебе голову приподниму!

Жадно Тихон воды испил и снова забылся сном, на сей раз глубоким, долгим, без огневѝцы[1].

И снова Лагоде одной пришлось время коротать в сторожке.

Первым делом Ладка прибрала избу и дров в опечье нанесла впрок. Потешила себя горячим взваром из леных ягод, а Тишки снодобье целебное очередное уготовила. Засим снова воды натаскала. Уж хотелось ей скорее волосы вымыть, ополоснуться хоть как-нибудь, покуда Тихон спит. Простирнуть одежу свою да Тихона. Да задалась невольница вопросом: вот во что обрядиться-то, покуда сорочки сохнуть будут? Повертела Лада головой, а окромя шкур звериных ничего и нету. Куда деваться-то? Ими наготу скрывать и придётся годину-другую.

Загодя Лагода взяла четыре шеста, скрепила веревьём меж собой их концы, сооружая из них, яко окошко. Натянула медвежью шкурку в проём сего оконца – вот тебе и завеса от хворого, коль внезапно очнётся!

Сяк Лагода, используя худую, а всё ж кадушку, у растопленной до красна печки и омылась с головы до пят.

Подпоясалась волчьими шкурками.

Воду не стала сливать, в ней и замочила сперва свою одёжу, засим окрававленную Тихона. Выстирала, на полати разложила на просушку и сама вглубь её забилась, дабы сном забыться хоть ненáдолго.

А проспала чуть не до зорюшки бедняжечка. Подхватилась от звука, будто кто обронил что-то на земляной пол.

Так и есть! Тихон нагишом доковылял к столу за водою, а ендову не удержал, да и сам вот-вот грохнется.

Лагода, слезая с печки, затараторила:

- Рано тебе еще хаживать, Тихон!

- Хватит, належался! – проревел, что медведь-шатун, Тихон.

А обернулся и, глядя на диковинное одеяние Лагоды, протянул ласково:

- Долго меня выхаживаешь, дикарочка моя?

- Упрямец! Все мои хлопоты напрасными станут! Слова не скажу, покуда не воротишься! И штопать рану сызнова не стану!

Пробурчал Тихон под нос слова бранные, а всё ж послушался, с помощью Лагоды доплёлся до лежанки, улёгся и глазами стал её поедать.