Злодеи и гении. Проклятая картина

Семена зла

   Тонкогубая мать озорника наконец заметила, что её отпрыск куда-то исчез, и, после бесполезной порции сердитых взглядов в сторону ушедшего в себя мужа, обнаружила его в самой гуще увлекательной беседы Гарелина с купцом Алдатовым. По всей видимости, извиняться и протискиваться между почтенными господами благородная дама не желала, и посему её бедный муж получил указания немедленно добыть наследника силой смекалки и отцовского авторитета. К сожалению, смекалка не была сильной стороной отца: как только он подходил к сыну поближе, тот немедленно перемещался внутри живого кольца. Татьяна Юрьевна наблюдала за семейной драмой с лукавой улыбкой.

   Тем временем Гарелин предложил Алдатову выпить холодной водки, а его спутнице – лимонад. Странный тип тоже согласился на лимонад, сообщив, что он «ищет старинные картины», а зовут его Хадзис.

   – Вы, вероятно, прибыли к нам из Турции? – осторожно предположил Тихон Борисович.

   Тип наклонил голову и заговорил, скроив чрезвычайно серьёзную мину:

   – Вовсе нет: я – русский грек Аггей Феофилович Хадзис. Кстати, «Аггей» означает «весёлый».

   Все вежливо заулыбались господину Хадзису, поскольку при взгляде на него слово «весёлый» приходило в голову в самую последнюю очередь. Татьяна Юрьевна попросила лимонад, который ей тут же поднёс Филипп.

   – Мальчик! – громко позвала она, и присутствующие уставились на стоящего в круге сорванца. Тот покрутил головой, вероятно, надеясь обнаружить другого мальчугана, и тем самым избежать докучливого внимания, а затем исподлобья посмотрел на нашу спутницу. – Хочешь лимонаду? – спросила искусительница, демонстрируя весело играющие в бокале золотистые пузырьки. Блудный сынишка не смог устоять и выбрался из укрытия, после чего вместе с бокалом лимонада был вручен счастливому отцу.

Джакомо Фавретто. Вернисаж

   К нашей группе присоединился Илья Ксенофонтович Лагин; он с готовностью взял рюмку водки, и стал с любопытством разглядывать подвижное лицо господина Хадзиса. Тем временем Гарелин, видимо, продолжая разговор с купцом Алдатовым, попросил Кирилла Дмитриевича Мятлина, как эксперта, сказать пару слов о портрете Иуды.

   В это мгновение за окном раздался нарастающий шум, и наш хозяин-галерист крикнул Филиппу: «Дождь!» Слуга тут же оставил поднос с бокалами и рюмками, ловко лавируя между посетителями и стендами, подбежал к единственному приоткрытому окну и захлопнул его.

   – Прошу прощения, господа, – улыбнулся Гарелин, – но петербургская влажность вредна для полотен.

   – Ещё хуже в Лондоне, – оживился Мятлин, – где царит туман пополам с дымом, да вы, должно быть, знаете: англичане зовут его «смог». Из-за этого смога я даже противоположный берег Темзы различить не смог! – довольный критик тихонько засмеялся над своей шуткой. – А господа импрессионисты обожают природную дымку и лежащую на всём вуаль недосказанности. Но вернёмся к нашим Иудам.

   – Одно мгновение! – с мольбой в голосе воскликнул Гарелин. – Вижу, что пришёл, наконец, репортёр «Нового времени», которого я пригласил. А Филипп сейчас принесёт охлаждённое шампанское.

   Улыбчивый репортёр в коричневом сюртуке и белом галстуке носил броскую фамилию Лассаль-Тиханович, о чём тут же сообщил всем присутствующим. Он залпом выпил бокал принесённого Филиппом «Дома Периньон» и с важным видом достал из сюртука карандаш. Напившийся лимонаду мальчик потянулся к Лассалю-Тихановичу, чтобы из-под локтя разглядеть, что тот строчит; предусмотрительный отец держал чадо за хлястик пальтишки.

   – Вы ручаетесь, что перед нами Брюллов? – вполголоса спросил Мятлина купец Алдатов, однако все прекрасно его расслышали.

   Кирилл Дмитриевич с удовольствием пустился в объяснения:

   – Не буду вас утомлять специальными терминами, а покажу на прекрасном примере. Иногда образ мысли художника важнее манеры письма, а я как раз недавно изучал картину мастера «Наездница». Ну, вы, конечно, знаете, что графиня Самойлова попросила изобразить на ней двух своих воспитанниц – Джованин и Амалицию. Джованин гарцует на великолепном вороном скакуне, а маленькая Амалиция выбежала на балкон полюбоваться сестрой.

   – А какое отношение… – начал Алдатов, но Мятлин жестом остановил его:

   – Подождите! Это – присказка, а вот и сказка. На обеих картинах деревья выписаны чёрно-зелёной краской, и на обеих они склоняются от ветра, так что можно почувствовать, как ветер гуляет по их кронам. Движение ветра мы угадываем по порхающей накидке Джованин и по складкам тёмно-красного плаща Иуды, по его подвижным краям. На лице маленькой Амалиции смесь восторга и страха. Я сожалею, что перед нами нет сейчас «Всадницы»: вы бы обнаружили, что Иуда почти зеркально приоткрывает рот и приподнимает брови, только здесь мы видим в его глазах лишь ужас. Красный полог, который виднеется за спиной девочки, повторяет краски Иудина плаща. (Я с нетерпением слушал критика: заметит ли он верёвочную петлю, похожую на дупло дерева, или нет?)