Злодеи и гении. Проклятая картина

Впотьмах

   В последующие дни поведение друга сильно меня встревожило. Я, как водится, днём ходил на лекции в университет, а вечером встречался с Татьяной Юрьевной, ужинал в тёплой компании и провожал её домой. Лев Николаевич стал нервным, чаще курил и впадал в тяжёлые раздумья. Однажды наша гостья осторожно спросила, правда ли, что все его переживания связаны с расследованием убийства художников.

   – К сожалению, да, – откликнулся он, потирая седую полоску на своей бороде. – Чувствую, что мотив преступления гораздо сложнее, чем банальная ревность, но никак не могу найти зацепку.

   – Как жаль, – с сочувствием произнесла Оленина. – Мне бы не хотелось, чтобы о Терновском осталась память, как об убийце. Он совершенно не такой.

   – Но мы не можем этого утверждать, – возразил я. – Мы же не настолько хорошо его знали.

   – Он писал мой портрет, – с некоторым вызовом ответила Татьяна Юрьевна. – Несколько сеансов, проведённых в молчании, но… иногда молчание говорит больше, чем тысяча слов.

   Я с недоумением посмотрел на неё, а Измайлов осторожно поинтересовался:

   – Любопытно. А что вы скажете о других участниках драмы?

   – Других? Вы же были там вместе со мной.

   – Да, был. Но иная точка зрения полезна для полноты картины. Женщинам свойственно воспринимать ситуацию сквозь зеркало эмоций, не опираясь на доводы рассудка, и порой они оказываются правы. Интуиция – нелогичная, однако верная спутница барышень и дам.

   Странно было слышать подобные речи от моего друга.

Франс Снейдерс "Натюрморт с обезьяной"

   – Н-ну… – задумалась Оленина, подняв глаза к одному из натюрмортов, висевших в столовой. Это была забавная обезьянка Снайдерса*, таскавшая фрукты из вазы. – Мне кажется, что все вели себя, как обычно. Впрочем, должна признаться, что Лагин раздражал меня своим апломбом и нападками на Терновского, а его мерзкое предложение в конце вечера… – Татьяна Юрьевна невольно передёрнула плечами. – Только двое на вернисаже как-то не вписывались в общий настрой: мальчик, – хотя он вёл себя, как любой непоседливый ребёнок, – и смешной грек. Что бы он ни говорил, получалось комично, недаром его имя переводится как «весёлый». Я ещё подумала: как ему с такой потешной физиономией удаётся вести дела?

   Мы невольно заулыбались, вспоминая этого «искателя картин», и вдруг Лев Николаевич вскочил, как ужаленный:

   – Конечно, вы правы. Как я мог пропустить! Спасибо огромное за бесценную помощь.

   Резкая перемена в его поведении поразила нас.

   – Что случилось? Что ж я такого сказала? – растерянно обратилась к нам Татьяна Юрьевна, глядя на меня, будто я мог всё объяснить.

   – Прошу прощения, я должен обдумать свою догадку, приятного вам аппетита, – с этими словами мой непредсказуемый друг удалился, провожаемый нашими удивлёнными взглядами.

   На другой день, вернувшись из университета, я заметил, что Лев Николаевич уже не выглядит расстроенным, как прежде, но он отказался раскрывать свои секреты до прихода Татьяны Юрьевны. Разгадка его поведения так мучила меня, что я еле дождался прибытия дамы. Она приехала пораньше, – видимо, любопытство подгоняло и её. Измайлов имел торжественный вид, и я уже был готов к тому, что он в своей волшебной манере объяснит, как произошли эти убийства, и укажет на виновного.

   – Сегодня, – начал он, с видом фокусника, припасшего напоследок самый хитроумный трюк, – я навестил Аггея Феофиловича Хадзиса.

   Оленина округлила глаза:

   – Зачем же вы это сделали?

   Измайлов насладился произведённым эффектом и продолжил:

   – Вы помогли мне, Татьяна Юрьевна (её изящно очерченные брови удивлённо взлетели вверх). Я вспомнил, как Хадзис назвал себя человеком, который ищет картины, а потом предложил за подлинник Брюллова совершенно ничтожную цену. Тогда я стал думать, тот ли он, за которого себя выдаёт, и зачем ему это надо.

   – Возможно, он нарочно сбивал цену, чтобы купить «Иуду» подешевле? –предположил я.

   – Так могло быть, если б он продолжал бороться за картину с Алдатовым, однако этого не произошло.

   – Но Алдатов слишком повысил ставки, и тогда Хадзис отступил.

   Хералд бесшумно проник в столовую и, чего-то поджидая, сел у буфета.

   – И всё-таки знаток живописи предположил бы, что торги начнутся от суммы, близкой к ста тысячам.