Злодеи и принцессы

Глава 18-2. Новая королева

Сырой ледяной камень над головой, под ногами и по сторонам. Темнота, из-за которой быстро начали болеть глаза, лишь один тусклый факел мерцал далеко в коридоре.

Меня заковали в наручные браслеты. Вот Соль посмеялся бы сейчас.

Молодой стражник, неизменно стерегущий темницу, сказал, что не знает, за что меня посадили. Потом он сказал, что кормят здесь прескверно, что его любимый суп — с галетами, что в последнее время снаружи зарядили дожди. Еще он сказал, что называть свои имена узникам «не положено», поэтому я назвала его Болтушкой.

— Могу я видеть кого-то из управляющих? Уверена, произошла ошибка.

— Нет-с. Какая тут ошибка? — зевнул Болтушка в нашу первую встречу. — Тебя давно искали.

Он опирался на алебарду и иногда раскачивался на ней.

— Почему?

— Уж не знаю.

Из щели сверху капало и задувало. В углу собралась целая лужа.

— Самая дырявая камера. Не повезло тебе.

— Есть другие темницы?

— Свободных нет-с. Могу предложить леди камеру с убивцами-душегубами.

— И много их у вас сидит?

— Хоть горстьми загребай.

— Я согласна.

Пора заводить новые знакомства.

— Что, не страшно?

— Бояться нечего, если они такие же преступники, как я.

— Всем вам, леди, шуточки да шуточки, — похоже, он был из тех, кто называет «леди» любую женщину. — А как опасность на горизонте — крики, плач и обморок.

— Не помню, чтобы при тебе я хоть раз лишилась чувств.

— И то верно. В ужас все приходят в своем темпе.

Я замолчала, чувствуя себя подавленной. Постучала по каменной кладке. Крепкая, да и тайных ходов нащупать не удалось.

При задержании на въезде у меня забрали все. Одно осталось: маленькая тонкая щепка спряталась на дне кармана.

Ее я не осмеливалась вытащить на глазах у Болтушки.

Если смогу зажечь лучину, вызову колдуна.

— Спичек не найдется? — спросила стражника. — Может быть, кресало или огниво? Что, совсем ничего?

— Впервые встречаю леди, которая так отчаянно хочет закурить, — он добавил извиняющимся тоном: — Даже если б было, мне давать не положено.

— Я могу отправить письмо?

— Не положено.

— Даже записку не передать?

— Не положено.

— У меня есть родные. Они заслуживают знать, что со мной случилось. У меня двенадцать младших братьев и больная кошка.

— Ишь ты, выдумывай, — наконец ответил он.

Раз в день меня угощали похлебкой с таинственным и, очевидно, неприятным содержимым. Главное, что она давала представление о времени — так прошли сутки, вторые. В какой то момент я сбилась. Я сильно мерзла и старалась занять себя чем-нибудь, чтобы отвлечься от холода и не унывать. На просьбы о смене камеры или предоставлении накидки мне отказывали. Сменщик Болтушки и вовсе молчал, я даже заподозрила, что он немой. На его фоне приход Болтушки казался праздником.

— Здесь простым людям всегда жилось несладко. Теперь тоже. Но теперь у нас новый правитель, весьма интересная леди. Я не очень разбираюсь в политике. Говорят, ко всякой волшебной нечисти она помилостивее будет.

— Как ее зовут? — я встречала новости о перевороте в Тридвенадцатом, но никаких подробностей в газеты не просачивалось.

— Зовут? Ее величество королева.

— Как она выглядит?

— Как королева.

— И что в ней интересного?

Я почти готова была биться головой о камень.

Стражник ткнул пальцем в веко.

— У нее на лице повязка. Может, изуродовал кто, — добавил шепотом, с опаской оглянувшись по сторонам.

Мне не была известна ни одна королева с повязкой.

Однажды Болтушка пришел хмурым, швырнув мне ведро для нужд.

— Что такое? Что ты узнал?

— Тебя ждет смертная казнь.

— Нашел, чем удивить, — я прокашлялась: — И когда?

— Завтра.

Так скоро.

— Как у вас проводят казни?

— Обычное повешение, — он заученно произнес: — повешение, потрошение и четвертование.

— Это блюдо дня? Я могу выбрать?

— Это три части одной казни. Наше фирменное, так сказать. Хотя тебя только четвертуют. Но ты не расстраивайся.

— Да я не расстроена!

Меня хотели повесить, грозились отрубить голову, меня пытались сжечь, причем дважды — если считать дракона, — насылали проклятья, кидались ножами и теперь решили четвертовать. Каждый раз придумывают что-то новенькое.

— Последний день, леди. Не вешай нос!

— Ты это всем говоришь.

— Только тем, кто мне нравится. Я тебе одеяло раздобыл, — своей ногой он постарался незаметно пропихнуть мне комок ткани. — Ну как?

— Лучше бы ты принес мне огниво, — огрызнулась я, но, заметив на его лице обиду, сказала: — Спасибо.

— Авось все образуется, и тебя все-таки еще повесят и выпотрошат. Простое четвертование для наших преступников — позор знатный.

То есть я умру с позором.

— Проклятье, я даже не знаю, за что меня казнят...

— Может, оно и к лучшему.

Нет уж. Чем больше мне известно, тем больше у меня шансов выжить.

Болтушка покачался на алебарде:

— Каждый раз, как узники слышат о казни, им становится худо. Вот если выводить их на эшафот под предлогом послеобеденной прогулки, они бы так не нервничали.

— Это меняет все дело.

— Вот-вот, не каждое знание человеку полезно, леди. Какие-то знания и подавно страшны.

***

Болтушка сказал, меня покажут королеве. Она собиралась лично убедиться в том, что поймали кого надо.

Королева возвышалась над приемным, начищенным с утра залом в самом его конце. Как только меня подвели ближе, удалось разглядеть по-старомодному пышное платье, расшитое алым бисером, волосы, что были как серебро, и черную маску на пол лица. Лицо казалось чуждым и знакомым одновременно.

— Здравствуй, Мэгг, — сказала королева звонким голосом. — Ты от страха онемела?

На троне сидела Бизелия.

— Поклонись королеве, — ткнул концом алебарды страж.

Я сделала поклон. В горле пересохло. Мне бы обрадоваться — Бизелия жива. Но в сердце закрался липкий ужас, вызванный страшной догадкой — помилования ждать не стоит.