Злодей: Юн Кан

Глава 1. Когда умерла бабушка...

Лето 2015 год, Китай.

Юн Кан, или тогда ещё Йонг Кан шёл по улице.

Вчера у него умерла бабушка.
Ему было 14, почти 15 лет.

Он вызвал полицию, они засвидетельствовали смерть, но он всё ещё никак не мог отойти, постоянно срываясь в резкий, удушающий плач.

Он не знал, что делать. Ночевал потом прямо в квартире, рядом с телом. С матерью он не разговаривал никогда — он даже не знал, жива ли она. История с отцом была еще загадочнее: он не знал даже его имени.

У кого просить помощи? Кто должен забрать тело? Что с ним будет?

Стопудово со дня на день нагрянут органы опеки и увезут его в детский дом. Кто организует кремацию бабушке?

Его снова накрыло слезами: если он ничего не предпримет, тело бабушки как невостребованное просто утилизируют через муниципальный морг, и он даже не получит прах. Чёрт, у него не было денег даже на самый скромный погребальный пакет.

Он шёл, глядя в землю, и не заметил, как рядом с ним замедлился чёрный матовый Mercedes-Benz G-Class — китайцы называют его «Бенчи Да-Джи» (奔驰大G). В Китае 2015 года такой автомобиль был визитной карточкой криминальных авторитетов: кузов «в ноль» затонирован глубоким чёрным цветом, включая лобовое стекло, несмотря на все запреты дорожной полиции «Гунъань». Металлические сверкающие 22-дюймовые диски выглядели как скальпели. Низкий, утробный рык выхлопных труб, выведенных по бокам под порогами, заставил асфальт вибрировать прямо под его кроссовками.

Душа ушла в пятки, а сфинктер сжался так, что Йонг Кан мог бы перекусить стальную трубу. В тот момент, когда он приготовился рвануть с места, из машины вывалился разболтанный мужик лет под сорок и поплыл в его сторону.

Йонг Кана буквально заташнило от предвкушения неприятностей, и тут мужик рявкнул:

— Йонг? Бабка ещё в квартире?

Йонг Кан недоумённо смотрел на мужика. Кто это? Может, отец? Он лишь судорожно кивнул.

— Сегодня приедет похоронное агентство, заберут её в крематорий. Вот конверт, — мужик сунул ему в руки толстый пакет. — Здесь свидетельство о смерти старухи и твой загранпаспорт. Сиди в квартире, не высовывайся, никому не открывай, кроме меня. Подготовь чемодан. Как только бумаги будут готовы, ты переедешь в Корею. Полетишь один. Я скажу, что нужно будет делать. В Корее, в аэропорту, тебя встретит мать. В обменнике поменяешь наличку.

Он вложил ему в ладонь пачку купюр.

— Это тебе на карманные расходы, чтобы ты здесь не сдох. Когда полетишь, я передам тебе 4500 долларов. Обменяешь их сразу, как пересечёшь границу в обменике в айропорту. Не умничай, понял, а то наебут. Остальные документы я принесу позже. Ты меня понял? Никому дверь не открывать ни полиции ни соц службе, иначе тебя просто определят в интернат для сирот без права выезда!

Йонг Кан стоял посреди тротуара, чувствуя, как мир вокруг него сжимается до размеров этого рычащего, чёрного монстра. Мужчина уже разворачивался, его движения были ленивыми, уверенными и хищными.

Мужик захлопнул тяжелую дверь «Гелика» с глухим звуком, напоминающим выстрел. Утробный рык мотора снова ударил по асфальту, заставляя Йонг Кана пошатнуться. Спустя секунду чёрная машина сорвалась с места, оставив после себя запах сгоревшего бензина и тяжёлую, давящую тишину.

Йонг Кан стоял в туалете сеульского аэропорта Инчхон, вцепившись пальцами в край раковины так, что костяшки побелели. Перелет из Гуанчжоу длился около трех с половиной часов, но для него эти часы превратились в бесконечный, душный кошмар. Он сидел, вжавшись в кресло, глядя в иллюминатор на облака, и чувствовал, как внутри закипает глухая паника.

Проверка на границе стала настоящим адом. Его гоняли вдоль и поперек, как последнего контрабандиста.

Два часа допросов — пограничники пытались выяснить, какого черта подросток летит один, где родители и почему у него такие странные документы. Они говорили на корейском, который Йонг Кан не понимал, или на ломаном китайском, от которого у него дергался глаз.

Йонг Кан отвечал невпопад: то ли от животного страха, то ли потому что сам ни черта сам не знал. Его спасло лишь то, что бумаги, выданные тем мужиком, выглядели безупречно.

Когда его наконец выпустили, он чувствовал себя выжатым лимоном.

Здесь всё было чужим, стерильным и пугающим. Вывески, указатели, табло вылетов — всё пестрело корейскими буквами, вперемешку с английским, который он знал на уровне «hello-bye-bye». Вся его связь с миром держалась на онлайн-переводчике в телефоне, который через камеру сканировал текст, пытаясь перевести с корейского на китайский. Если эта хрень зависнет или батарея сядет — он пропал.

Мог бы улететь хоть в Мюнхен, хоть на край света, если бы случайно встал в очередь на посадку.

Он стоит, вцепившись в раковину в туалете аэропорта. Дышит в зеркало, прижавшись к нему лбом. Он на грани истерики: ещё полчаса назад, когда его гоняли с дурацкими вопросами, он думал, что это самая страшная часть и она закончена.

Йонг вышел из туалета, неспешно забрал чемодан с ленты и пересёк стеклянные двери, как указал сотрудник аэропорта.

Пространство ахнуло навстречу звоном тележек и неразборчивой, как помехи, иностранной речью. Он застыл на стыке плитки, сжимая ручку чемодана до онемения пальцев. Сердце колотилось в горле, как пойманная птица. Сейчас его разобьёт паническая атака! В руках — конверт, в голове — абсолютный вакуум. Ни лица, ни адреса, ни инструкции.

Ну и как он должен её искать? Вывести иероглиф с именем на телефон и показывать его каждой встречной женщине? Спрашивать на китайском: «Вы моя мама?» Какой-то бред.
Он сунулся было к стеклянным дверям, но путь перегородил охранник — скала в униформе, от которой веяло безразличием.

Жест — «назад». Йонг отступил, чувствуя себя выброшенным из жизни организмом. Его вытеснили, как лишнюю деталь, в какой-то аппендикс аэропорта. Блядь, у него есть телефон, а позвонить некому! Он побрёл вдоль бесконечной бетонной стены, пока не упёрся в ворота №19. Цифра горела красным неоном — ядовитым, пульсирующим.