Злодейка-(не)удачница и дракон-сладкоежка

Глава 11. Кошмары

Кафе постепенно оживало. Ещё недавно пустое, холодное здание теперь наполнялось голосами, ароматами свежей выпечки и тихим смехом гостей. Каждый день приносил маленькую радость: довольные лица клиентов, оживлённые разговоры за столиками, уютное тепло, которое словно само по себе поселилось в этих стенах.

Рэн же стал частью этого уюта так же естественно, как запах свежеиспечённых булочек. Он приносил необходимые ингредиенты, легко поднимал тяжести, чинил крышу, стоя на солнце с обнажёнными руками, и задерживался допоздна «на чай», хотя прекрасно знал, что я давно раскусила его. На самом деле он просто хотел проводить со мной больше времени, что определенно мне льстило. Но привычка поддразнивать меня оставалась за ним неизменно.

— Знаешь, — протянул он с нарочитым серьёзным видом, прищурившись, — твои порции слишком малы для мужчины вроде меня.

— Если бы ты меньше болтал и больше жевал, то наелся бы и крошкой! — парировала я, хотя уголки губ уже предательски дрожали от улыбки.

Он хмыкнул, довольный моей реакцией, а я, отвернувшись, поймала себя на том, что рука сама тянется к миске с тестом. Моя гордость бунтовала, но сердце подсказывало иное: замесить ещё одну порцию, только для него.

Так родилась наша негласная игра: он дразнил, я сердито фыркала, но каждый раз ловила себя на мысли, что жду его прихода. Что именно его взгляд ищу среди гостей. Что именно для него мне хочется печь особенные, «секретные» пирожные.

Даже тануки вмешивался: то якобы случайно подталкивал меня ближе к Рэну, то ворчал, что тот «слишком часто ошивается в чужом заведении», но хитрый блеск в его глазах выдавал, что он только рад нашим встречам.

Первые постоянные клиенты приносили с собой радость и уверенность: всё, что я строила, начинало оживать. Счастье было в простых вещах.

Но вместе с радостью в мою жизнь вошли и кошмары.

Каждую ночь, едва я закрывала глаза, передо мной появлялся чужой мир — искривлённый, искажённый, будто кто-то расколол зеркало и заставил меня смотреть на своё прошлое в уродливых обломках. Я шла по узким улицам, где здания тянулись ко мне мёртвыми пальцами, а окна смотрели пустыми глазницами. Воздух там был тяжёлым, вязким, и каждый вдох отдавался в груди болью, будто я пыталась дышать под водой.

И в самом сердце этого кошмара всегда ждала одна фигура. Моя мать. Высокая, скрытая в зыбкой тени, с глазами, в которых тлели угли. Она не делала ни шага, но я знала — всё вокруг двигалось только ради того, чтобы привести меня к ней.

— Недостойная! Лучше бы ты умерла! — её голос разрывал меня на части, оставляя рваные, кровавые раны.

Я пыталась убежать, но ноги увязали в чёрной жиже, поднимавшейся прямо из земли. Она липла к коже, стягивала дыхание, а чем сильнее я сопротивлялась, тем глубже погружалась в вязкую тьму. В ушах раздавался вой — не один голос, а сотни, переплетающихся в безумный хор. Они кричали одновременно, и внутри меня рождалось ощущение, что стоит мне задержаться хоть на миг, и я растворюсь, исчезну без следа.

Каждый раз, когда тьма почти затягивала меня с головой, я просыпалась с криком, в холодном поту, дрожа так сильно, что не могла удержать подрагивающие ушки. Сердце неслось, словно хотело вырваться из груди. И тогда, в полной тишине ночи, я чувствовала особенно остро, что этот сон был не просто игрой разума.

Особая природа кицуне всегда заключалась в иллюзиях. Чистокровных давно не осталось, но даже такие полукровки, как наш клан, были достаточно сильны. Я не сомневалась — кто-то нарочно насылает на меня эти видения, проверяет мою выдержку, пытается запугать. Но я знала точно: это не моя мать, ей никогда не было дела до меня. Значит, за кошмарами стоит кто-то другой.

То, что это происходит во сне, — верный признак его неспособности противостоять мне.

Я была сильнее. Пусть и давно не призывала эту силу, но белых кицуне не зря боялись испокон веков. Легенды, что называли нас проклятием, были лишь удобной выдумкой. Правда была в другом: такие как я могли убивать в иллюзии. Для обычных кицуне это лишь игра, их образы способны напугать, но не причинить настоящего вреда. Мои же — реальны, острее клинка, способные оставить рану не только в душе, но и на теле. И именно поэтому нас ненавидели, опасались и пытались сковать ненавистью, словно цепями.

После такой ночи сон больше не приходил. Я просто сидела на кровати, уткнувшись лицом в колени, пока дыхание постепенно выравнивалось. Когда за окном начали сереть рассветные сумерки, я заставила себя встать. Умыться, заплести волосы, пригладить непослушные прядки, накинуть рабочую одежду. Привычные движения помогали собраться с мыслями, возвращали меня в реальность.

Сегодня предстояло открыть кафе пораньше. Клиенты уже привыкли к сладкому запаху выпечки по утрам, и я не могла позволить себе подвести их только потому, что ночью бегала от кошмаров.

Когда я вышла на улицу, меня встретил туман. Каменные плиты мостовой блестели от ночной влаги, а воздух был холодным и влажным, прилипал к коже. В этом тумане город казался чужим, выцветшим и нереальным.

Я машинально подтянула шарф выше к лицу и двинулась к кафе. С каждым шагом сердце билось всё громче, будто предупреждало о чём-то, хотя причин тревожиться, казалось бы, не было. И когда дверь уже показалась сквозь белую дымку, я остановилась как вкопанная.

Прямо на пороге, свернувшись клубком, лежала белая кошка. Её шерсть была идеально чистой, будто снег, но глаза… они были открыты. Стеклянные, неподвижные, безжизненные. Казалось, они всё ещё смотрят — прямо на меня.