Змееносец. Легенда о летящем змее

XXXIX

Во многих временах
- Клянусь вам, мессиры, друзья! Жизнь моя прежде была подобна угасающему светочу – не знал я ответов, и как ни искал, Господь не желал указывать мне пути к истине! Теперь же вижу, истина, любезные мессиры, вовсе не в молитве, не в затворничестве, не под сводами соборов! Истина – в счастье! А счастье человеческое в удовольствиях!
- Да пей уже! – загоготал, перекрикивая громкую музыку, голос с другого конца диванчика.
Брат Ансельм согласно кивнул своей давно уже почти ничего не соображающей головой и влил в глотку очередной бокал мартини.
- А это как, дед? – спросил молодой человек возле него.
- Дерьмо! – отозвался, поморщившись брат Ансельм. – Ничего хуже не пил!
- Ты же говорил, что не пил ничего хуже джина!
- А это еще хуже! – упрямо мотнул головой брат Ансельм.
- Окей! Что дальше по списку?
- Ром? – осторожно спросила голая девица в странных повязках на груди и бедрах, которая уже начала отзываться на прозвище «Блудница». – Может, с содовой?
- Чистый! – отрезал грохочущий голос с другого конца дивана.
- Чистый! – поддакнул брат Ансельм. – Чистый, как райские кущи! – и тут же взгрустнулось ему, обвел он печальным взором свою замечательную компанию и проговорил: - Хоть бы одним глазом увидать их!
И увидал!
Моргнуть не успел, как оказался в саду возле родной обители. Там пахло навозом, коим удобрили землю, а деревья стояли голые, уродливо корявые. Ветер гнул их кроны к земле и забирался под срамные одежды, в кои нарядили его новые друзья. Брат Ансельм в ужасе оглянулся по сторонам, гадая, что же теперь делать, и где искать тот путь, которому еще пять минут назад он намеревался следовать.
- Укажи мне, что делать мне, Господи! – побелевшими губами прошептал брат Ансельм, чувствуя, как заплетается его язык, двадцать лет не знавший вкуса вина.
И вдруг услыхал писк у себя под ногами.
Укутанный в убогую тряпицу, совсем замерзший, на земле лежал младенец – новорожденное дитя.
- Deus misereatur! – воскликнул брат Ансельм.
И следующие двадцать лет уже не пил.

Граф Салет стоял посреди тронного зала и смотрел на то, как трон до блеска протирают слуги. Он хмурил брови и думал, какая участь его ждет – отныне он станет родоначальником новой королевской династии. Король Анри I Трезмонский. И прощай, старая жизнь. Ведь дела государственные станут превыше того, что хотел бы он получить как граф.
Первым делом ему, несомненно, придется жениться. В жены следует выбрать женщину молодую и не слишком умную – от умных беды одни. А он церемониться не привык. Временами грустилось ему, когда вспоминал портрет Катрин де Жуайез, чье прекрасное лицо не выходило из его головы вот уже сколько долгих месяцев. Все началось тогда, когда умер дальний его родственник, герцог де Жуайез. И он собирался по весне отправиться в герцогство, чтобы взять опеку над вдовой. Уже тогда доставили ему ее портрет из Брабанта – купили у ныне покойного папаши госпожи Катрин. И едва увидав ее, он разучился думать о прочих женщинах, твердо решив предложить ей выбор: стать его женой или отправиться в монастырь. Но уже тогда объявили о ее помолвке с королем Мишелем. Салет всерьез задумывался о том, чтобы похитить ее прямо из Жуайеза. Но затевать склоку с королем? Нет, он не настолько безумен. И каково же было его удивление, когда женщина, которую он желал, оказалась замужем вместо короля за блаженным Сержем Скрибом из семьи Конфьянов, его родственников! Как негодовал Салет! Как мечтал вызвать на поединок молокососа, ставшего посмешищем не только на весь маркизат, но и на все королевство со своими канцонами.
И прошло всего-то два года – Катрин вновь овдовела.
Как он желал ее! Как мечтал о том, что теперь-то сумеет заполучить ее. Он бы спас ее от лап брата Ницетаса и церкви. Лишь бы только хоть так попала она в его власть!
Но вот уж который день прочесывали всю округу Трезмонского замка, а ее так и не нашли. Ни ее, ни наследников Сержа де Конфьяна.
Власть не давала ему права распоряжаться Катрин.
Власть не давала ему ничего, кроме долга!
Но как он желал бы теперь изменить свою участь! Потому что власть без Катрин де Конфьян была ему ни к чему!
И тот же час, едва подумал об этом, граф Салет увидел ветхие стены родного замка.
На что он мог рассчитывать при таком-то имуществе?

Всего-то полчаса в этом странном диком месте, и Полин считала себя вполне обжившейся. Кухаркой здесь почему-то был мужчина, к слову, красивый, крупный. Толстоват, ну да то не беда – стало быть при деньгах, не голодает. Ему понравилась сковородка Барбары, и он, одобрительно улыбаясь, жарил на ней уже вторую партию блинов. Более того, он на нее не кричал. Не обзывал дурой и, кажется, она сама ему тоже приглянулась. Он даже позволил ей посидеть на кухне, пока он не закончит, «а потом разберемся, что с тобой делать».
Полин совершенно точно знала, как именно они будут разбираться. По-другому с ней никто еще не разбирался. И потому все эти полчаса усердно ему улыбалась. Все прочие удивленно озирались на ее головной убор, но Полин это забавляло – посмотрели бы получше на свои колпаки.
- Так как, говоришь, называется твой городок?
- Фенелла, мессир, - охотно закивала Полин. – Только это не городок, это столица королевства Трезмонского. Я состою при дворе короля Мишеля… Пожалуй, что первой дамой.
Она важно поправила складки котта и ткань вимпла у подбородка.
- Круто, - ответил ей «кухарка». – А костюм в театре напрокат взяла?
Полин почти ни слова не поняла из того, что он сказал, но дурой казаться ей не хотелось. И потому она вздернула свой носик и заявила:
- Мессир, я никогда не беру чужого. У меня довольно своего.
Несколько девиц в колпаках рассмеялись, но Полин выпятила нижнюю губу и добавила:
- У нас в королевстве вообще все у всех свое! Чужого не носим.
И так отчаянно захотелось Полин домой, что сам Господь услышал, как тоскует маленькое и нежное ее сердце, и перенес на родную кухню. Прямо к самой печке, где колдовала Барбара.
- Ты что подкрадываешься? – сердито спросила старуха. – Чтоб тебя унесли драконы, дуреху эдакую! Ты куда подевала мою сковородку?