Змей и певчая птица

Глава 3. Тени прошлого и шёпот настоящего

«Кровь может быть мостом, если пролита не из раны, а из сердца.»

Первые несколько часов в ледяной клетке Элира провела, в нарастающей нервозности. Она осмотрела свою комнату с дотошностью, на которую только была способна. Дверь, массивная и резная, из темного, почти черного дерева, не поддалась ни нажиму, ни попытке найти замочную скважину. Она казалась частью стены, бесшумной и непроницаемой. Окна, вернее, то, что ими казалось, оказались цельными пластинами идеально прозрачного льда, вмурованными в каменную кладку. Сквозь них открывался головокружительный вид на море облаков, клубящихся внизу, и на острые пики далеких гор, окрашенные заходящим солнцем в кроваво-золотые тона. Было красиво, пустынно и безнадежно. Путь к бегству отсюда отсутствовал напрочь.

Камин был единственным источником тепла и жизни. Дрова в нем горели ровно и ярко, не сгорая до конца, словно поддерживаемые невидимой магией. Элира грела у огня онемевшие пальцы, и ее мысли метались, как пойманная птица, между страхом и любопытством.

Он спас ее. Исцелил. И запер. В голове не укладывалась эта чудовищная последовательность. Легенда, хладнокровная и прекрасная, ходила по соседним залам, и она, Элира, была, возможно, первым живым существом, видевшим его за четыреста лет. Эта мысль вызывала леденящий душу трепет. Что она для него? Назойливая муха, которую по какой-то прихоти не прихлопнули сразу? Заложница? Или нечто большее?

Она вспомнила его глаза. В них не было безумия или садистской жестокости, о которых шептались в городе. В них была бездна. Бездна одиночества и боли, такой старой и глубокой, что ее масштабы было невозможно осознать. Он сказал: «Они уже однажды клялись в вечной дружбе». В его голосе звучала не просто горечь, а выжженная, опустошенная земля, на которой ничего не могло произрасти. Ее собственная, такая острая и новая, жажда жизни сталкивалась с его многовековым, окаменевшим отчаянием.

Когда ее живот заурчал от голода, она с опаской осмотрелась. На резном столике рядом с кроватью стоял серебряный поднос. На нем лежало несколько странных фруктов – бархатистых, лилового цвета, испещренных золотистыми прожилками – ломоть темного, плотного хлеба и кусок белого сыра, от которого исходил легкий аромат дикого меда. И кувшин с водой. Этот поднос появился после непродолжительного сна. Он принес его, пока она спала или возможно поднос появился из ниоткуда по волшебству. Элина не знала. Мысль о том, что он наблюдал за ней, пока она была уязвима, заставила ее похолодеть.

Голод пересилил осторожность. Фрукт на вкус оказался одновременно сладким и терпким, взрывным, как тёплые лучи солнца в этом вечном царстве зимы. Хлеб был сытным, с ореховым привкусом. Еда была прекрасной. Еще один слой противоречий: жестокий правитель, заботящийся о качестве пищи своего пленника.

С наступлением ночи за стенами послышался вой ветра. Он был иным, нежели внизу, в городе. Здесь, на вершине мира, он звучал как песнь одинокого духа, оплакивающего что-то безвозвратно утраченное. Элира забралась под меха, которые оказались невероятно легкими и теплыми, и уставилась на потолок, где ледяные кристаллы перехватывали и преломляли свет огня, отбрасывая на стены танцующие радужные блики. Она не могла уснуть. Каждый шорох, каждый скрип замерзающего дерева заставлял ее вздрагивать. Он там. Где-то близко.

На следующее «утро» – оно наступало здесь лишь как изменение света за ледяными окнами, сменяющееся с глубокого индиго на бледно-лиловое – дверь бесшумно отворилась.

Он стоял на пороге, и Элира, сидевшая на кровати, инстинктивно отпрянула. Он был снова облачен в черное – на этот раз простые, но безупречно сидящие штаны и длинную, облегающую тунику, перехваченную в талии узким кожаным поясом. Его волосы, черные как смоль, были заплетены в сложную, но строгую косу, лежавшую на плече. Он выглядел как ожившая статуя, холодная и совершенная.

– Ты должна есть. – произнес он, его голос был ровным, без эмоций. Он указал взглядом на поднос, на котором появилась новая порция еды – на этот раз тарелка с горячей овсяной кашей, сдобренной орехами и сушеными ягодами, и дымящаяся чашка травяного чая.

– Я… не голодна. – солгала Элира, горло ее сжалось от нервного спазма.

Одина из его черных бровей едва заметно поползла вверх.

– Ложь – это роскошь, которую ты не можешь себе позволить здесь. Ты дрожишь от холода и слабости. Ешь.

Он вошел и поставил поднос ей на колени. Он не подошел близко, не нарушил ее личное пространство, но само его присутствие заполнило комнату, сделало воздух густым и трудным для дыхания.

Элира, побежденная и голодом, и его неоспоримой логикой, взяла ложку. Каша была горячей, питательной и невероятно вкусной. Она ела медленно, чувствуя, как тепло разливается по телу, под его молчаливым, тяжелым взглядом.

– Почему? – набралась она наконец смелости спросить. – Почему ты меня кормишь? Лечишь? Я всего лишь твой пленник. Ты мог бы бросить меня в темницу на хлебе и воде.

Он скрестил руки на груди, отчего его плечи визуально стали еще шире.

– Темница оскорбляла бы мое чувство прекрасного. А жестокость ради жестокости – удел слабых умов. Ты – незваный гость, нарушивший мое уединение. Но это не значит, что с тобой нужно обращаться, как с животным. Хотя. – его губы тронула едва заметная, холодная усмешка. – Некоторые животные куда благороднее людей.

– Ты ненавидишь нас. – тихо сказала Элира, отставляя тарелку.