Змей и ведьма

Ночь огнецвета

В ночном небе над лесом мелькнула падающая звезда. Девки, сидящие вкруг костра, ахнули.
- Глянь, Милавка, летавец!
- Да то не у нас, – успокоил их Купырь - то за лесом упал, в Окоёмную Марь. Вот пусть там с мавками и милуется!

Девки, разгорячённые плясками и пьянящей свободой тёплой купальской ночи, визгливо захихикали. И было не понять, то ли боялись они сказочного летавца, Огненного Змея, то ли в глубине души желали хоть одним глазком взглянуть на него, будь он и тыщу раз оборотнем.

Никто из собравшихся на поляне никогда не встречал ни одного летавца. Однако, старая бабка Побасиха, когда муж соседской молодухи не воротился из княжеского похода, сказывала, что на Чуров день видела своими глазами, как ночью выходил из их избы молодец, точь-в-точь как пропавший Горян, только волосом не русый, а весь рудый, как огнём объятый. Поглядел на неё, усмехнулся и рассыпался искрами, а одна вверх взметнулась и пропала. Побасиха как сидела на карачках за смородиновым кустом, так и повалилась наземь, будто её что в грудь толкнуло. С тех пор при каждом удобном и неудобном случае она рассказывала, какого страху тогда натерпелась и добавляла, что будь она помоложе, гнала бы проклятущего плутня, омут его возьми, со двора поленом, при этом взгляд её мечтательно затуманивался и мягчал.

Милавка подтолкнула локтем сидящую рядом подругу и хитро взглянула на неё из-под длинных, словно летучие хазарские стрелы, ресниц.

- А что, Дарушка, хотела бы себе такого жениха?

Круглолицая, румяная, как свежая шанежка, Дарушка, задумчиво перебиравшая цветы в лежащем на коленях венке, было, раскрыла рот и собралась ответить, как вокруг заголосили.

- Глянь-ко, пожар! Пожа-а-ар!

В стороне, куда упала звезда, небо взялось красными сполохами. Издалека огня было не видать, но по вставшему над деревьями зареву люди понимали - горело знатно.

- У-ух, как занялось-то! Гляди, как бы нас не подпалило!

- А всё он, Змей Летучий, гроза ему в бок!

- Ох, Гром-батюшка, сбереги!

Люди были взволнованы не на шутку. Но через несколько минут зарево побледнело, и шальной небесный огонь вдруг утих так же быстро, как и возник. Свет костра теперь ещё ярче осветил поляну, а лесные тени, обступившие её по краю, словно провалились вглубь, сразу став чернее и резче. Весело засвистели дудки, им переливчато отвечали глиняные свистульки. Парни, похватав девок, пустились в пляс. Вокруг костра вновь завертелся хоровод, как опустившееся на землю пылающее солнечное колесо, вечный круговорот природной жизненной силы, могущественной и прекрасной, творящей и побуждающей творить. Музыка звенела над лесом, она звала и торопила танцующих, соединяла тёплые руки и горячие молодые сердца, смеясь, кружила головы, вознося самых отчаянных и отважных ввысь до сияющих звёздных пределов, а потом снова бросая вниз, в тёмные, таинственно шелестящие лесные заросли, где прятались от сторонних глаз влюблённые парочки, которым повезло найти друг друга в эту невероятную ночь.

Неслада присела у костра в стороне от остальных. После встречи с Лаской она пробежалась по лесу, нарвала трав, и теперь, перебирая прохладные длинные стебли, с наслаждением вдыхала влажный ночной воздух. Её догадка не давала ей покоя, и в то же время она сомневалась, точно ли не примерещилось ей идущее от Ласки живое тепло? Как такое вообще может быть? За свою, сравнительно ещё недолгую жизнь, она замечала и видела всякое. Видела лесных кикимор, суетливо собирающих на болотах крупную рубиновую клюкву, видела мавок, сплетающих свои колыбели из зелёных ветвей высоко над землёй, видела домовых с глазами, в которых словно мерцает свет угасающей лучины, но встречать живых русалок ей ещё не доводилось!

В самом деле, нельзя же одновременно и утонуть и живой остаться! Неслада решила пока ничего не говорить о своих сомнениях Любославне. Другое дело, надо бы расспросить её про то, кто подсказал ей мысль вернуть Ласку с помощью свадебного венца, хотя и нельзя было сказать, поможет это делу или нет.

Напротив неё у костра сидел вихрастый Купырь, вертя в руках дудку, искусно сделанную из сухого стебля борщевика. Парень заметно хмурился. Весёлая Милавка, ради которой сегодня играла и пела его новенькая свирель, заливисто смеялась где-то дальше, в тени сомкнувшихся за поляной берёз. Купырь явно страдал. Он поглядывал в сторону, откуда доносился Милавкин смех, и то подносил дудку к губам, то опускал обратно, не добыв из неё ни звука.

Неслада так глубоко ушла в свои мысли, что совсем не услышала, как её окликают. Купырь, подсев поближе, громким шёпотом уже несколько раз звал её, а она и не заметила.

- Чего тебе?

- Нет ли у тебя такой травы?.. - Купырь замялся и ещё больше покраснел, то ли от смущения, то ли от близкого жара большого костра.

- Чтобы если кто не любит, так полюбил бы? - глядя на мучения парня, участливо подсказала Неслада.

- Не... - лицо Купыря стало совершенно пунцовым. Подобравшись поближе, он шепнул ей на ухо свою просьбу, сопроводив характерным жестом.

Неслада едва не фыркнула, но вовремя удержала срывающийся с губ смех. Купырь даже в печали оставался самим собой - тем ещё шалопутом!

Милава была самой красивой из трёх девиц, с которыми он был бы не прочь поплясать и, может быть, при определённом везении даже увести одну из них за ярко освещённый круг в манящую, тёплую, ласковую летнюю темень. Но как назло, самая желанная как раз и оказалась занята! Сейчас её по-хозяйски крепко держал за руку младший брат кузнеца, хоть и ходивший покамест у него в учениках, но с такой лёгкостью орудовавший в кузне раскалёнными клещами и тяжёлым молотом, что ссориться с ним, упаси Перун, совершенно не хотелось. Впрочем, оставались ещё Жданка и Младка, сёстры-погодки, обладавшие менее броской внешностью, но бойкие, смешливые, и скорые на острое словцо, а то и не одно. Младка выжимала подол рубахи, стоя по колено в прохладной речной воде, а Жданка, наклонившись к ней, что-то тихо нашёптывала, то и дело улыбаясь и посматривая на сидевших у костра парней.