Змей и ведьма

Радозерск

Город помнился ему смутно. Он был здесь как-то раз семилетним мальцом, когда дядька Живорад взял его с собой на торжище в помощники, насилу уговорив старшую любимую сестру, Прекрасу, отпустить сына повидать, как люди живут. Тогда совсем молодой и ещё не обзавёдшийся семьёй Живорад ездил недалеко и возил в город всякое без разбору: плетёные из лыка лапти и берестяные туески, разную глиняную посуду, порой попадала в мешок горсть раскрашенных детских свистулек, да ещё быстрые девичьи веретёнца, черпаки и ложки, что местные старики мастерски резали из липы, украшая выгнутые черенки затейливыми узорами. Такой мелкий товар требовал пригляда. А как самому за всем углядеть? Отвернёшься, а тут или горшки побьют или ложки растащат. Сплошной убыток получается.

Прекраса поначалу боялась отсылать ненаглядного своего Ярмеюшку в такую даль, вздыхала, собираясь с духом, беспокойно перебирала в руках цветное шитьё, ярким ворохом лежащее у неё на коленях, но после того, как брат несколько раз повторил ей, что с сестрича глаз не спустит, наконец согласилась, строго наказав сыну от дядьки ни на шаг не отходить и слушаться каждого его слова, а не то... Что «не то», она не сказала, но для вящей убедительности попыталась придать красивому лицу суровое выражение и многозначительно погрозила непоседливому отпрыску пальцем.

Выезжали они, когда день только занялся и небо за лесом едва начинало светлеть. Дорога шла вдоль реки. Приближался конец августа и по утрам над тёмными водами Зыбянки белым шёлком расстилались невесомые лесные туманы. «Русалки холсты белят» - говорили люди и к реке в такие утра старались близко не подходить, а если кому и приходилось спускаться к воде, то разговаривали негромко, шёпотом, а то и вовсе молчали. Так оно спокойнее. Неровен час, рассердятся водяницы, схватят и утащат неосторожного дурня на дно, вот уж тогда и поминай, как звали! В соседней-то веси ведь так и вышло.

То ли прозывали того подлеца Плешкой, то ли Брешкой, все по-разному сказывают, потому как минуло с тех пор не меньше полувека. Его, Ярмейки, тогда ещё и на свете не было. Поднялись в ту пору к ним по Зыбянке лодьи, да не белым днём, как честные торговые гости, а втайне, в глухой темноте, когда в лесных зарослях кричат и хохочут желтоглазые филины, а светлый месяц пугается их воплей и оттого бежит с неба, чтобы укрыться в чёрных тучах до следующей ночи. Тихо шли разбойники, обмотав уключины мягкой тканью, чтобы не скрипнули они под тяжёлыми вёслами, подвязав паруса, чтобы ночной ветерок не подхватил их, не хлопнул полотном, предупреждая спящих об опасности. Крепко спали люди в веси. Берегли их покой глубокие топкие трясины и непролазные частые буреломы. А с реки, откуда вернее всего могли появиться чужане, надёжно стерёг их сон Горюнкин камень. Лежал он, сокрытый волнами, ниже по реке прямо на подходе к селению. Давным-давно сюда, на берег, укрытый от посторонних глаз серыми ольхами и дикой малиной, приходила девица оплакивать своего возлюбленного, который погиб, защищая родную землю от врагов. Так и прозвали её Горюнкой, а другого имени никто уже и не помнит. Семь лет ходила она на берег, семь лет безутешно горевала, а как-то раз пошла на реку и так и пропала с концами. А через три дня в реке вдруг страшно застонало, ухнуло, и вода стала уходить, словно див водяной решил выпить её до дна. Бабы, полоскавшие бельё, подхватили детей, с громким плачем бросились прочь; мужики, услышав их крики, прибежали на берег с топорами, но увидевши беду, не знали, что и делать. Однако вскорости всё утихло, сток остановился, только в середине внезапно забурлило, запузырилось, равно как горшок вскипел, и меж берегов поднялся из глубины подводный каменный мост, а течение над ним сплелось в узор, напоминавший девичью косу. Посреди реки в быстрину пришёлся самый большой камень. В сильные засухи его крутые бока иногда показывались над поверхностью воды. Тогда до него можно было дойти по открывшемуся каменистому броду, почти не замочив ног. Назвали его Горюнкиным камнем. А в веси так и звали по-свойски, Горюнкой.

Зыбянка не была в полной мере судоходной рекой. Неширока, дика и безлюдна текла она, окружённая дремучими лесами, и только ближе к излучине люди на ней селились гуще. Её исток терялся в глуши, где в тесных, дымных избёнках жили семьи лесных родов, при любой опасности бесследно растворявшиеся в чащобе. Брать у них было нечего, разве что шкуры набитого за зиму пушного зверя и костяные побрякушки, да и это имение спрятывали они от посторонних глаз так искусно, что несведущему человеку найти его было совершенно невозможно. Плыть туда приходилось долго, а выгода не оправдывала затраченного времени и рисков пути. Поэтому многие годы ни торговые гости, ни хищные морские хирдманы, что порой бывало суть одно и то же, не тревожили этих берегов. Откуда взялись здесь те узконосые быстрые лодьи и правящие ими злые чужеземцы, чьих они были роду-племени, теперь никто уже не узнает.

Вот этот самый Плешка мимо Горюнки их и провёл. Знал он, пёс поганый, когда от стремнины к берегу повернуть и где прижаться бортом в самые камыши, чтобы не наткнуться на грозные камни, не сесть на деревянное брюхо прямо посреди незнакомой, неласковой реки. Видать, пообещали ему враги долю в добыче, и великая жадность заглушила невеликую совесть.

В плотном тумане бесшумно подплыли лодьи под берег, ступили на сырой красноватый песок угрюмые воины в железных шлемах, схватились за острые топоры. Никто не встретил их с оружием в руках, не остановил разорение. В селении тогда перебили многих, а оставшиеся в живых бабы и ребятишки, забрав раненых, бежали в лес, осмелившись воротиться назад только через несколько дней.

Чужане грабили и убивали без разбору, и лишь на исходе ночи вернулись на берег с награбленным, чтобы успеть уплыть до рассвета. Но только спустились они к воде, как услышали, что кто-то негромко окликает их, а обернувшись, глазам своим не поверили. Недалеко от них на камне стояла нагая дева, прекрасная, как вечно юная Идунн, кожа её словно сияла, хотя на небе не было луны, а длинные серебристые волосы струились по плечам, скрывая всё то, что так хотелось увидеть. Она улыбнулась и протянула к ним руки, и не успели они, опьянённые лёгкой победой, разглядеть в том свою погибель, как тут же туман, белыми языками лежащий на берегу, бесшумно взметнулся вверх, как щупальца гигантского кракена, упал на захватчиков, опутав их и сковав крепче рыбацких сетей, и потянул свою добычу в реку. Когда вода сомкнулась над ними, на берегу остались только пустые лодьи и трясущийся от ужаса Плешка, забившийся под просмоленный киль и не могущий сделать оттуда ни шагу. Вскоре туман добрался и до него, закончив справедливую расправу. Но презренного предателя река не приняла, выбросила обратно. Так и нашли его, распростёртым на песке ниц перед чужеземными лодьями. В руках он всё ещё сжимал кошель с задатком - несколькими серебряными резанами.